— Я не то имел в виду, когда говорил, что у неё коса как пламя, — сказал Страшила примирительно и извлёк меня из ножен. — Смотри, если лезвие срезать не ровно, а так, волнообразно, — он провёл подушечкой пальца по клинку волнистую линию, — то оно будет называться пламенеющим. Сам по себе клинок не имеет с огнём ничего общего.
— А вы откуда всё это знаете? — скептически спросила я.
— Иногда смерть не убивает сразу, а наносит рану. Она всегда воспаляется, и если не ампутировать раненую конечность, то можно умереть. Те, кто был ранен, рассказывали о том, как выглядит смерть и как ведёт себя: обычно она перерезает горло. Велит расстегнуть воротник и режет.
— А, то есть ты, как баран, ещё и сам подставляешь ей шею? — возмутилась я. — А может быть, те, которым всего лишь нанесли рану, просто решили сбежать от неё, и она не сумела их догнать? Пыталась достать косой, но только царапнула? Может, там специально лезвие смазано ядом по заветам Лаэрта и дядюшки Гамлета. А волнистое оно чисто для увеличения режущей поверхности. Ты лично никогда не видел мечей с такими клинками? А почему бы вам самим не делать таких — хотя бы просто по приколу?
— Вероятно, потому что мечи посылает дух святой, — хмуро улыбнулся Страшила.
— То есть в силу традиции, — не без ехидства подытожила я. — Веская причина… Может, в соседних странах уже до ядерного оружия додумались, а вы всё носитесь с вашими традициями. Японцев вот в своё время хорошо тряханули, они живо переориентировались на новый лад.
— Виноват, мне как-то не до ваших японцев, — сухо ответил Страшила.
— И напрасно. Они, кстати, тоже веруют в божественное происхождение своего императора. Ты уверен, что смерть — это смерть, а бог — это бог?
— Дина, ну всё, хватит!
«Я понимаю тебя лучше, чем ты думаешь», — подумала я мрачно и сфокусировала взгляд на витраже. Астроиды и впрямь показались мне холодными и колючими. А пузатые двуугольники как будто ехидно покатывались со смеху.
Страшила поднялся, глянул на ливень за окном, взял стакан и ушёл в душ.
Возможно, стоило скорее попытаться чем-то отвлечь его и не заговаривать сейчас о Цифре вообще. Но разве правильно стараться забыть о человеке на следующий же день после его смерти, выкидывать его из памяти по принципу «с глаз долой — из сердца вон»? Да и Страшила не скорбен разумом, чтобы купиться на это. Воззрения его на мироустройство в этом плане ничего не значат, чему научили человека, то он и говорит: можно подумать, я бы на его месте не верила в Озеро смерти и антропоморфного косаря.
Некоторые товарищи убеждали меня, что мужчина переживает всё трудно, а вот с женщины всё — как с гуся вода, потому что она может побеседовать о своих проблемах с подружками. Причём подчас те же самые люди доказывали, что женской дружбы нет, а мужская — свята и нерушима; что ж мешает мужчинам делиться друг с другом своими проблемами, если это само по себе якобы решает эти проблемы? «У него ведь всё внутри, — выкатив глаза, говорила мне одна моя знакомая, повёрнутая на ведах, — и ему тяжело, это выжигает ему сердце». «Вместе с печенью, почками и селезёнкой, — соглашалась я. — А если он ещё и пьёт, то цирроза точно не избежать». С другой стороны, всем людям вне зависимости от пола иногда требуется выговориться, или хотя бы поколотить тарелки, или, скажем, мелко покромсать пару стеблей бамбука. Я пожалела, что из-за дождя мы не можем пойти в лабиринт: наверное, если бы Страшила помахал мечом, ему стало бы легче.