— Нормально, — уверенно ответил мне Страшила, спокойно пристёгивая ремень к ножнам.
— Я надеюсь, не для чего-то неприличного?
— Дина… — укоризненно протянул мой неискушённый боец. — Перестань себя накручивать, не нервничай.
— Я и не нервничаю!
— У тебя голос дрожит.
— Ничего у меня не дрожит! — возмутилась я. — Это просто генетическая память. У меня прадедушку чуть за анекдот не посадили, хорошо ещё, информация не прошла дальше начальника завода. А некоторых и сажали по разнарядке.
— Никто нас никуда не посадит, — успокоил меня Страшила. — Ты же сама сказала: мы ничего антигосударственного не сделали. Чего нам бояться?
В ответ я рассказала ему короткий анекдот про политзаключённых, заканчивающийся словами: «Врёшь, ни за что десять дают!»; мой боец очень развеселился, а я проворчала, что это только слушать и рассказывать анекдоты весело, а вот жить внутри анекдота никому не захочется.
Страшила шагал по коридорам, освещённым ярко светящимися ёлками — в точности, как в тот раз, когда мы с ним впервые оказались в монастыре. И от вида этих чудо-деревьев в таком количестве по-прежнему хотелось плясать и поздравлять всех с Новым годом. Надо почаще ходить тут ночами!
— 60412, — представился Страшила четырём бритоголовым у двери.
Я чуть не засмеялась вслух, когда он поспешно сжал челюсти и «проглотил» зевок.
— Раковина справа.
Пока Страшила мыл руки, я представляла, что в наших государственных учреждениях, в архивах всяких, начнут принимать только ночью, чтобы посетители могли освободиться к утру и спокойно пойти на работу. Сколько времени пропадает сейчас зря, а? «Надеюсь, никому из наших депутатов не придёт в голову такая мысль, — подумала я с опаской. — С них ведь станется воплотить в жизнь подобное извращение».
— 60412, заходи.
Ночью каморка выглядела намного симпатичнее. Еловый свет смягчал жёсткость и мрачность обстановки, которые поразили меня в прошлый раз; витраж темнел невнятным прямоугольником, так что нельзя было различить цвета стёкол. Я даже предположила, что Катаракта предпочитает работать по ночам, чтобы не видеть этого жуткого кровавого витража, а вместо этого любоваться цветами-звёздочками.
Великий магистр заполнял своей роскошной перьевой ручкой какую-то таблицу; он бросил на нас беглый взгляд, не отрываясь от своего занятия.
— Ты ведь ещё не подавал прошения о распределении? — спросил он.
И за этим нас вызвали в два часа ночи?!
— Нет, не подавал, святой отец Катаракта.
— Собираешься?
— Не знаю, — ответил Страшила. — Колеблюсь.
— Отчего? Многие ведь жалеют, что не могут подняться выше из-за отметок в личных делах, а у тебя всё чисто, — Щука коротко стукнул ногтем по объёмистой синей папке характерного вида, в которой я заподозрила личное дело Страшилы, — и почему же ты колеблешься? Не можешь выбрать между департаментами?
— Я боюсь, что не обладаю необходимыми навыками для работы в каком бы то ни было департаменте, — обтекаемо ответил Страшила.
— Напрасно. Всему, что нужно, научат. Твой куратор ведь тоже решил отказаться от продвижения? Однако это не значит, что и ты должен поступить так же.
Я надеялась, что Щука просто пролистал эту синюю папку перед нашим приходом, а не помнит всё это назубок. Мне было слишком страшно думать, что у человека может быть такая память.
— Я поразмыслю над этим вопросом, — сказал Страшила и чуть повернул голову в мою сторону.
— Поразмысли, — кивнул магистр, не отрываясь от своей таблицы. — Знаешь ведь первый принцип искусства владения мечом: неподвижность — это смерть; оставаясь на месте, проиграешь… Есть для тебя задание. Скажи мне, кстати, меч твой с тобой общается?
Мой боец несколько раз удивлённо моргнул, ни дать ни взять деревенский дурачок, хотя Щука был всецело поглощён заполнением последнего столбика (я тщетно всматривалась из-за надплечья Страшилы) и даже не смотрел на нас. Ему словно бы было всё равно, каким будет ответ, но я вспомнила, что он вытворял перед посвящением, пытаясь вызвать меня на задушевный разговор, и мне стало не по себе.