— Минутку, — вмешалась я. — А вот этот переписанный экземпляр остаётся кандидату?
— Да, для личного пользования.
— Уважаемый Цифра, — едко сказала я, — вот мы учимся в вузе четыре года. Первые два мы делали домашние задания по принципу «каждый за себя». Потом у кое-кого из нас возникла хорошая идея, и наша группа начала распределять задания поровну. Скажем, переводы: кто-то один делает и делится с остальными. Нехорошо, конечно, но нам задавали столько, что за этими переводами можно было, прости за грубость, подохнуть. Несложно? Несложно. Однако, например, в другой группе не прижилось. Потому что для этого нужно стремление помочь ближнему, прости за банальность, а не желание полюбоваться, как его будут отчитывать за невыполненный перевод. Причём, кстати, сначала ты помогаешь, а потом и тебе помогут. Не сразу, правда, а когда привыкнут к тому, что делиться выполненным заданием — норма. Но начинать надо с себя. Я понятно изъясняюсь? Так вот теперь объясните мне, почему у вас кандидату не могут подарить или одолжить переписанную книжечку? Жалко, что ли?
— Не жалко, — сухо усмехнулся Цифра. — Просто специально для того, чтобы остановить особо добрых самаритян, на каждом листе, на развороте справа сверху, положено ставить личный номер и отпечаток пальца. Лазеек нет, Дина. Те, кто в комиссии, и сами ведь сдавали экзамен… и всё это прекрасно знают.
— То есть экзамен по Великой священной подразумевает её обязательное переписывание, без осмысления…
— Да! — резко подтвердил Цифра. — Именно переписывание без осмысления. И ещё надо зачитать наизусть отрывок.
— С ходу, что ли? — ошалело спросила я. — Вы этот… катехизис… наизусть весь учите?
«А почему бы и нет? — подумала я мрачно. — В Иране, скажем, для того чтобы занять мало-мальски стоящую должность, надо знать наизусть хотя бы половину Корана… Хотя в Израиле дети на бар-мицве просто зачитывают заранее выученные кусочки из Танаха».
— Нет, нет, не весь, — успокоил меня Цифра, — просто заблаговременно выбранный отрывок определённой длины.
— А у Страшилы какой отрывок был? — осведомилась я с любопытством. — Если не секрет, конечно.
Цифра молча посмотрел на Страшилу.
— Псалом тридцать четвёртый, — хмуро ответил монашек.
Я порылась в памяти, но псалмы по номерам не помнила.
— А можешь инципит…
— Нет! — вспылил Страшила, и по его раздражению я поняла, что пока экзамен и его составляющие — не лучшая тема для разговора.
— Ладно, не злись, — попросила я, не скрывая досады от его неумения держать себя в руках, и он отвернулся.
— Я просто в жизни не нёс большего бреда, — проворчал Страшила себе под нос, но мы услышали.
Цифра укоризненно качнул головой, хотя, что интересно, не возразил.
— Обычно для выучивания выбирают именно псалмы, — сказал он, как бы извиняясь. — Пока кандидат говорит, комиссия открывает переписанный им текст на середине, или где им самим вздумается, и проверяет, нет ли в нём ошибок. Если вдруг обнаруживается хоть одна, отправляют на пересдачу. Попыток пересдать всего три. То есть две. Сдать — три, пересдать — две, — педантично уточнил он. — Если с третьей попытки экзамен не сдаётся, то он считается проваленным.
— И кандидата… на костёр? — скептически уточнила я.
— И куратора тоже, — заметил Страшила уже спокойно, — хотя он имеет право зачитать на экзамене отказ от кандидата, и тогда всякая ответственность с него снимается. Мало кому, знаешь ли, хочется идти на костёр из-за раздолбая-кандидата. Но вопрос чисто моральный.
— Это раньше называлось отречением, — добавил Цифра, — а теперь, видишь, отказ. Чтобы звучало не так жёстко, понимаешь?
— Просто некоторые кураторы считают бесчестным использовать эту свою возможность, — объяснил мне Страшила, как слабоумной. — Поэтому, кстати, когда готовишься к экзамену, осознаёшь, что в случае чего подставишь не только себя.