— Ах ты мой отличник.
Я всё-таки смогла уломать Страшилу не брать с собой бритву. Вместо этого он взял оружейное масло (и с этим я не стала спорить, не желая заржаветь за неделю), а ещё кресало-пилочку с кремнём и трут в жестяном футляре, сиречь хорошо просушенные еловые цветы.
— А тогда, осенью, вы почему огня не разводили?
— Идя за мечом, кандидат имеет право разводить огонь, только если это происходит зимой и весной, — меланхолично ответил Страшила.
— То есть весной можно, а осенью нельзя?!
— Да, потому что первый весенний месяц очень холодный, а потом сыро, и без огня можно простудиться. Летом и осенью нельзя, поэтому я и не разводил. А Цифра — за компанию. Он же такой был, ну, ты знаешь…
Про гиперсправедливые замашки покойного Цифры я знала и решила не развивать тему. Когда Страшила снова обращался ко мне, я отвечала умным хмыканьем: «ага», «м-да», «понимаю».
— Пойдём в лабиринт, Дина, — сказал он наконец с тяжёлым вздохом.
— Не поскользнёшься ты на заснеженной траве?
— А что делать?
— Слушай, а как же ваш бамбук? Он не погибает под снегом?
— Нет, — удивился Страшила. — А почему он должен погибнуть?
— Я полагала, он не особенно морозоустойчивый, — ответила я, подумав, — но теперь уже сомневаюсь. Ведь у нас же панды едят только его, а они живут в Тибете, в высокогорье. Там наверняка бывает холодно.
— Иногда, в очень холодные зимы, бамбук сбрасывает листья, — отозвался Страшила, сам, по собственной инициативе, доставая бумажную шапку. — А однажды у него даже отмерли стебли. Но весной дал новые ростки.
Он запер дверь, и мы отправились в лабиринт.
С самого начала месяца мы тренировались с Иконой — весёлым молодым человеком, всё ещё бившимся над последними сотнями страниц Великой священной. Что мне очень нравилось, так это то, что у Страшилы абсолютно не наблюдалось надменности в стиле «я-вот-уже-меч-получил-а-ты-ещё-несовершеннолетний-почувствуй-свою-ничтожность», и разговаривали они на равных. Икона, насколько я понимала, страшно выматывался, но не унывал. Синяков под глазами у него не было, хотя работал он на износ: мы, заходя за ним утром, открывали дверь, которую он из принципа никогда не запирал (и Страшила страшно ругался по этому поводу), и бедный кандидат всё время сидел, согнувшись над придвинутой к матрацу тумбочкой с книгами. Я со свойственной мне сварливостью предположила, что он садится за переписывание специально к нашему приходу, чтобы продемонстрировать свои усидчивость и прилежание, но Страшила заверил меня, что когда бы ни зайти к Иконе, он будет корпеть над Великой священной. Ну, в принципе, логично: перспектива сожжения не располагает к блаженному безделью и прокрастинации.
И — товарищи, уо-о! — кажется, я начала видеть различия в стилях. Или просто манера Иконы выглядела очень контрастно именно в сравнении с некой механичностью покойного Цифры. Икона, на мой взгляд, напоминал котёнка, играющего с клубком шерсти: котята, бывает, вот так замирают, словно затаиваясь, а потом кидаются на клубок, как на мышь. В условиях ужасающего информационного голода я была согласна даже на лекции по фехтованию, так что по моему настоянию Страшила давал мне в комнате пояснения относительно техники выполнения различных элементов, которые использовал. Причём излагал он настолько просто и без зауми, что я практически всё понимала и теперь пробовала раскладывать на элементы любое движение Страшилы. Это немного походило на выделение в музыке отдельных ладов, причём пока для меня, насколько я могла судить, существовали только устойчивые ступени. Ну уже что-то, а потом, может, и до неустойчивых доберёмся.
С Иконой Страшиле было интереснее биться, это точно. И я заметила, что он, не знаю почему, стал чаще использовать высокую стойку (по крайней мере, так он её называл). На мой дилетантский взгляд, он удерживал меч у правого уха, направляя остриё в лицо бедному Иконе, и руки у него при этом были скрещены. Выглядело это очень красиво, так что я прекрасно понимала реконструкторов, пытавшихся воспроизводить что-то подобное. Если в доспехе и для, как говорится, потехи молодецкой, то это ж просто глаз оторвать нельзя. К слову, Страшила по моему требованию заставил Икону носить на тренировки бумажную шапку, хоть тот и сопротивлялся, возражая, что обливается в ней по́том.