— Ну, у меня, когда я на твоём экзамене сидел, текст отказа лежал под рукой, — ехидно возразил Цифра, и они оба засмеялись. — Ещё чего не хватало…
— А Страшила сдал с первого раза?
— Со второго, — качнул головой Цифра. — Он, когда зачитывал отрывок, в одном месте перепутал порядок слов. Ну и эти сразу…
Я живо представила себе Страшилу, который, стоя за кафедрой, декламирует выученный текст, всем своим видом демонстрируя, что в жизни не нёс большего бреда. Комиссия из нескольких пожилых монахов в это время придирчиво, с гротескно большой лупой, проверяет переписанную книгу. И тут монахиня с розовым бантиком и лицом Долорес Амбридж поднимает руку и говорит высоким насмешливым голосом: «Вы, святой брат Страшила, сейчас перепутали порядок слов, исказили смысл великой книги? Ай-ай». Комиссия переглядывается, в воздухе витает невысказанное «на пересдачу». Нос у Страшилы сам собой заостряется ещё больше, Цифра медленно проводит рукой по волосам и улыбается с наигранной беспечностью…
Да, конечно, зачитал бы он отречение. У него на лбу написано, что он из числа идейных.
— Отказаться можно только во время самого экзамена или после него, — продолжал Цифра. — До этого нельзя. Даже если кандидат достаётся безнадёжный. У меня другу пришлось с одним таким работать. Он вообще ничего не мог нормально делать, не из-за лени, просто… больной был. Там без вариантов следовало подождать экзамена и зачитать отказ. А ему жалко было парня, он за него всю книгу сам переписал, по очереди со знакомыми выверял, потом пытался заучить с ним наизусть страницу… Бесполезно. Тот на экзамене ни строчки произнести не мог, все попытки провалил…
— Но товарищ-то твой хотя бы зачитал отказ?
— Зачитал, — ответил Цифра неохотно. — А в следующую ночь сломал свой меч и покончил с собой.
— А на кой чёрт таких больных людей берут в ваш орден?
— Орден формируется из детей от рождения и до четырнадцати лет, у которых нет обоих родителей, — объяснил Цифра со скрипучим смешком. — Там всякие попадаются.
«Интересно, здесь подводится идеологическое обоснование, как в Lord’s Resistance Army, что орден должен формироваться из индивидов, не тронутых грехами? — подумала я с интересом. — Или всё зиждется на рациональном использовании той части людского ресурса, которую у нас распределяют по детским домам? С технической точки зрения это, пожалуй, не уступает чудо-придумкам Османской империи, где в янычары забирали детей иноверцев. Ещё вопрос, что рациональнее. Хотя в общем-то это одинаково отвратительно. А ещё вербовка детей — первый признак тоталитарной секты».
— Знаете, у нас первым человеком, которого осудил Международный уголовный суд, был Томас Любанга, — сообщила я. — И срок ему дали во многом именно за вербовку детей. Я бы очень хотела, чтобы всех, кто мешает детям нормально жить и развиваться, рассадили по соседним камерам. А что касается сожжения умственно неполноценных, то это вообще звездец. Никогда не думала, что скажу это, но выходит, что нацисты с их диетой-E, машинами-душегубками и барбиталами были почти милосердными. Я вот стесняюсь спросить: то есть этого больного парня при вас сжигали…
— Да его-то не сожгли, — поспешно перебил меня Цифра. — Его… ну как бы он покончил с собой. Явно не сам, потому что вены были вскрыты на правой руке, а он был правшой. — Я ехидно вспомнила, как министр внутренних дел Борис Пуго и его жена застрелились, а пистолет после этого оказался аккуратно положенным на тумбочку. — Я вообще думаю, что это друг мой сделал… тайно… чтобы кандидат его хотя бы умер без мучений. У нас тогда Луковка магистром был, запросто сожгли бы и такого вот несчастного. Щука вот подобного не терпит, при нём это всё в нашем ордене… как-то иначе решается.
— Как-то иначе — это тихо и без мучений? — вспылила я. — А может быть, таких вот несчастных вообще не следует убивать?
Я собиралась прибавить, что при должном уходе и воспитании они могут проявлять уникальные способности к математике, физике, а картины их весьма успешно продаются на аукционах, где бывают богатенькие буратины и сердобольные дамы, но мрачно промолчала. Для начала следовало научиться интегрировать таких детей в моё родное общество, а уж потом можно было начинать раздавать ценные указания.