Вообще-то он был сам виноват: даже я знала, что не годится разводить костёр так близко к себе и своим вещам. И это, конечно, было совершенно не смешно, а очень даже грустно, и всем нам следовало бы посочувствовать бедному кандидату. Но когда мы увидели его застывшую нескладную фигуру и то, как он оторопел при виде случившегося… Страшила уткнулся головой в снег, задыхаясь от хохота; Сера махал рукой, беззвучно смеясь; я же смеялась на высокой частоте, чтобы кузнец меня не слышал, и старалась делать это потише, чтобы не услышал и кандидат.
— Неопытный ещё, — мягко заметил Сера, когда все мы немного успокоились.
Кандидат оттащил в сторону часть непострадавших веток, уже горящие свалил в огонь и принялся складывать новую лежанку, подальше от костра.
Я рассматривала ёлки, на верхушках которых мягко светились бледно-шафрановые цветы. Не знаю почему, но лесные ёлки сейчас казались мне даже красивее декоративных, которые одновременно и цвели, и плодоносили. И то, что цветы не покрывали всё дерево, нисколько не портило общего впечатления.
— А как зовут-то её? — осторожно осведомился Сера, показав на меня глазами.
Страшила смерил его неласковым взглядом, но всё же ответил:
— Дина.
— Позволишь с ней поговорить?
Страшила равнодушно пожал надплечьями:
— Говори.
Я отметила для себя его формулировку: Сера-то вправе говорить, сколько ему вздумается. А вот мне на ответ ему Страшила санкции не давал. Вывод: с тем же успехом товарищ кузнец может обращаться к ёлке.
Сера вытащил из рукава платочек и зачем-то аккуратно промокнул губы.
— Как служится, Дина?
Я, понятно, молчала.
Страшила взглянул на меня с едва заметной усмешкой. По-моему, его ситуация тоже забавляла.
Сера, не дождавшись ответа, сжал бледные морщинистые губы.
— Нехорошо, — с упрёком сказал он, выпрямившись. — Невежливо оставлять вопрос собеседника без ответа. Или вы думаете убедить меня, что мне послышалось, как меч твой говорил в моём доме? Я хоть и стар, конечно, но из ума ещё не выжил. Я заслуженный, всеми уважаемый мастер и за свою жизнь сделал немало изделий, в том числе и мечей. И никто никогда не мог сказать, что я свою работу выполнил недобросовестно. Никто — заказывали ли у меня двуручник или копоушку.
Я не разобрала на слух последнее слово и решила, что речь идёт о чём-то вроде палки-копалки. А слово «двуручник» Сера произнёс, прямо-таки по-московски превратив «ч» в «ш», так что получилось, что у него заказывают не что иное как двурушники.
Я мрачно подумала, что сама-то тоже, пожалуй, не столько двуручник, сколько двурушник. Вот даже сейчас кузнец смотрел на меня такими глазами, что мне стало неловко; но бесить Страшилу перед походом я всё-таки не собиралась.
И тут он наклонился ко мне.
— Что ж ты молчишь? — спросил он нетерпеливо, и я на миг онемела от негодования.
— Ты же сам велел мне молчать при посторонних!
У Страшилы дрогнули губы, но он сдержал улыбку:
— А ты в кои-то веки послушалась.
— Но-но-но, — грозно сказала я для порядку и обратилась к Сере: — Товарищ кузнец, так что вам угодно?
Старик так и расцвёл.
— Как тебе у нас? — спросил он жадно. — Ты откуда взялась вообще?
— Из фаллопиевых труб, — ехидно ответила я, не удержавшись. — У вас — нормально. Обычное человеческое общество. Не хуже и не лучше многих других.
— Так откуда ты? — переспросил Сера, явно не понявший подколки родом из «Козлёнка в молоке».
— Это шутка, отец, — объяснила я. — Ниоткуда. Живу и всё.
— Нет, но откуда? — не отступался Сера. — С какого момента ты себя помнишь? Где тебя сковали? В небесной кузнице?
— Мама с папой меня сковали на зелёной планетке на задворках галактики! — не выдержала я. — По образу и подобию своему! А потом всё пошло по сценарию. Поскользнулся — упал, очнулся — гипс. То есть сталь. То есть здесь. Устроит такой ответ?
Сера переварил мою тираду и степенно кивнул:
— Вполне. А скажи, — он с усилием придвинулся ближе и уставился на меня лихорадочно блестящими глазами, — а где это… откуда ты родом? Это другой мир, откуда душа приходит сюда, или как?