Сера тяжело вздохнул.
— Вот и я не могу себе ответить на этот вопрос, — признал он с тоской. — Невозможно, чтобы не знал, ведь он же всё-таки бог… Может быть, он нас испытывает? Ждёт, что мы восстанем и воскликнем: Господи! нет больше силы терпеть!
Видно было, что эта мысль только что пришла Сере в голову и очень ему понравилась. Я, честно говоря, весьма сомневалась, что местный бог, и так уже пользующийся всей возможной полнотой власти, станет исповедовать ленинско-нечаевскую идеологию типа «Пусть власть имущие сжимают пружину крепче, тем сильнее она ударит по ним». Но я ответила:
— Может, и так. Кто их, богов, знает.
— Может, и так, — неприятным голосом согласился Страшила. — Скажем, для того, чтобы узнать, кто неспособен смиренно переносить посылаемые духом святым тяготы. А потом отделить зёрна от плевел.
— Ты, что ли, отделять будешь? — осведомился Сера, нехорошо усмехаясь.
— В том числе и я, — подтвердил Страшила холодно. — Кто-то должен удалить больную виноградную лозу, чтобы не пострадали другие.
— А ты когда-нибудь видел её, эту лозу? — крикнул Сера, внезапно сатанея. — Ты хоть раз видел, как растёт виноград?
— Аргумент не по теме! — вмешалась я.
— По теме! — кричал Сера; Страшила не делал ему замечания, что кандидат услышит, потому что голос у Серы был слабый, а сам он схватился обеими руками за грудь. — По теме! Потому что меня, который всю республику прошёл с севера на юг, чтобы познавать новое, учит жизни юнец, ни разу от монастыря своего не удалявшийся дальше дня пути! Меня, которому свобода дороже всего на свете, учит жизни кромешник, который только и умеет, что исполнять приказания! По теме, потому что именно он будет меня удалять, как больную лозу, разделять живые души, как будто они зёрна, смешанные с сором! По теме, потому что меня судит безродный, который ради своего тёпленького места в ордене с радостью сам убил бы и мать, и отца, а сестёр отправил бы в публичный дом! Res publica: в стране общего дела — общие бабы!
Я поняла, что Сера нарвался, за секунду до того, как Страшила ударил его кулаком в лицо. И я, честно говоря, не могла осуждать своего бойца. Как, впрочем, и кузнеца.
Я обречённо ждала, что начнётся драка. Но Сера не стал драться. Он сидел, держась за сердце и тяжело дыша. Глаза у него были закрыты, и я с ужасом подумала, что если у него случится приступ, то ему даже некому будет помочь.
— Что вы такие нервные, оба? — звякнула я жалобно, чуть не плача. — Ну давайте адекватнее! Разве это культурная беседа? Разве это дискуссия двух взрослых людей, наслаждающихся спором как эстетичным столкновением обоснованных аргументаций? Оскорбления, мордобой, переход на личности… Боец, твою дивизию, да помоги же ему!
Страшила, и сам уже увидевший, что дело неладно, вытащил фляжку, быстро отвинтил крышечку и дал слегка зеленоватому Сере отпить. Я не знала точно, что там было, но старик сразу чуть-чуть порозовел, хотя глаз и не открыл. Я задумалась, можно ли пить вино в предынфарктном состоянии, если допустить, что у Серы именно оно. Страшила тем временем небрежно сунул фляжку в сумку, слегка закатал Сере рукав, с поразившей меня быстротой отыскал у него на запястье пульс и замер. Я с интересом подумала, как же он считает, если у него перед глазами нет часов. Просто слушает ритм? Или может определить частоту на слух? Мой знакомый виолончелист Дюша любил разливаться соловьём на тему музыкальных достоинств шума тока крови, слышного, когда подносишь к уху раковину, и ритма человеческого пульса. Я решила как-нибудь уточнить у Страшилы, не обладает ли и он идеальным слухом и не различает ли в пульсе чудо-симфоний.
Через некоторое время Сера медленно открыл глаза.
— Ну что? — мрачно спросил Страшила.
— Прости, — отозвался Сера, едва двигая губами.
Страшила в ответ матюгнулся так, что я его прямо-таки зауважала.
— Чувствуешь себя как, спрашиваю?
— А-а… Ничего… Приемлемо.
«Я бы сказала, как раз неприемлемо», — недовольно подумала я, но вслух сказала другое:
— Нитроглицерин бы сюда…
— Зачем? — равнодушно осведомился Сера, словно знал, что такое нитроглицерин.
— А взорвать к чёртовой матери всех нас, дураков, — мрачно отозвалась я.
Страшила угрюмо размышлял, всё ещё держа руку на пульсе Серы.