Я осмыслила его слова.
— Прямо почти что «Град обреченный», — одобрила я. — Очень атмосферный миф, мне нравится. Как в песне: но по новым данным разведки мы воевали сами с собой… Проблема в том, Сера, что если бы всё и впрямь было, как ты изложил, то эту стену бы просто перестали охранять — и уж точно не посылали бы никого за неё. Зачем такое расточительство людского ресурса? Да и к тому же, если бы на Покрове и впрямь не было других стран, вряд ли в нашем ордене существовал бы департамент внешних связей. Блин, мне теперь прямо-таки хочется побывать у вас на границе… действительно бы перелететь на воздушном шаре и посмотреть, что там.
— Побываем, — сухо пообещал Страшила. — Я в ордене с младенчества, сражаюсь хорошо, меня вряд ли направят в село. Вот и посмотришь, что там и с кем мы на деле боремся.
— Боец, понятно, что это миф, но он же в любом случае — и правда, — сказала я с невольной горечью. — Сапиенсы воюют исключительно сами с собой, это всегда так, и не играет роли, какая форма на твоём противнике: он одет ровно в ту же плоть, что и ты. За чей-то чужой интерес стрелял я в мне близкое тело и грудью на брата лез. Спросить прямо этих вояк, за что они дерутся, что им делить с другой стороной, чёрта с два будет вразумительный ответ. А ведь мир-то этот, от математики простых чисел до природы вокруг нас, без преувеличения прекрасен, и для меня загадка, почему люди в упор не видят на контрасте убожества того, что творят. Я думаю: как прекрасна Земля и на ней человек! И сколько с войной несчастных уродов теперь и калек… А сколько зарыто в ямах, и сколько зароют ещё… И чувствую в скулах упрямых жестокую судоргу щёк. Нет, нет! Не пойду навеки за то, что какая-то мразь бросает солдату-калеке пятак или гривенник в грязь.
Страшила ничего не ответил; да и не мне, дочери Земли, было тыкать ему этими стихами. Со времён, описанных в поэме, прошёл почти век, и что? Как начинали братоубийственные войны, так и начинают. А калекой человек может стать и не физически: достаточно заработать посттравматический синдром, который у некоторых, как у моего дяди, перерастает в шизофрению.
Сера тоже не вымолвил ни слова; вести его, насколько я видела, становилось всё тяжелее, он едва перебирал ногами. Возможно, он даже не сознавал, что почти не идёт. Страшила практически волок его несколько минут, потом яростно скрипнул зубами и, со свистом выдохнув, закинул Серу на надплечье — головой назад.
— Боец, мне неловко тебе об этом говорить, но, по-моему, не очень хорошо, что у него голова располагается так низко, — озабоченно заметила я. — Как бы инсульта не случилось.
Страшила что-то пробормотал одними губами (мне показалось, что это было вполне определённое сложное слово с двумя нецензурными корнями, выражавшее крайнюю степень недовольства и чувство безысходности) и поднял Серу на руки, как в фильмах герои обычно носят своих мёртвых возлюбленных. Так он тащил кузнеца ещё несколько минут. Потом у Серы с ноги слетел валенок, и пришлось остановиться. Уже через пару десятков шагов надетый валенок слетел снова.
— Я сейчас здесь издохну, — прохрипел Страшила и, зачерпнув пригоршню снега, кинул его в рот.
— Ба! Раз есть силы говорить, то и силы идти найдутся, — беспечно ответила я. — Снег не ешь, простудишься. И по той же причине не сиди в сугробе. Вперёд, боец! Ничто не остановит нас, нам цель ясна! Следы видишь? Вот и шагай.
Меня нисколько не смутило то, что я цитировала классический гимн дружбы и взаимопомощи, находясь при этом в намного лучшем положении, чем Страшила, который был вынужден тащить и меня, и Серу.
— Гена, а давай я понесу чемодан, а ты — меня! — предложила я голосом Чебурашки.
Страшила посмотрел на меня, как Ленин на буржуазию, выдохнул что-то не совсем понятное и побрёл дальше. Мне сперва показалось, что это было: «А давай лучше наоборот». Но потом я поняла: «А давай лучше применим синергию» — вот что сказал помудревший Страшила! Запомнил, умница мой!
— А синергия в этой области не действует, — наставительно объяснила я, — ибо в случае с разумными существами срабатывает эффект Рингельмана. Слышал о таком? Допустим, ты можешь поднять пятьдесят килограммов. И твой напарник — тоже. Но вместе вы не поднимете сто килограммов, потому что каждый будет стремиться утруждаться меньше, ибо ведь есть же второй, на которого можно рассчитывать! Потому что разумные существа от природы ленивы, хитры, эгоистичны и склонны увиливать от работы, если над ними не стоять с кнутом. Вот представь себе, что было бы, если бы мы с тобой волокли Серу вдвоём. Непотребство! Мы бы и тридцати килограммов небось не подняли! И чем больше народа, тем сильнее «размазывается» ответственность: ведь на фоне массовки легче сымитировать бурную деятельность.