— Просто они и так страдают всё то время, пока живут, — беспомощно сказал Цифра. — Смерть фактически кладёт конец их страданиям. На самом деле, имело бы смысл делать это ещё в детстве, а не тянуть до совершеннолетия.
— Ба! да вам ли, батенька, ратовать за расовую гигиену? — едко отозвалась я. — Что, в отношении альбиносов не действует закон о предотвращении рождения потомства с наследственными заболеваниями?
Цифра глянул на меня с настолько беспомощным, виноватым выражением, а Страшила, напротив, посмотрел в мою сторону так холодно, что мне стало неловко.
— Ладно, извини, это я погорячилась, — проворчала я. — Вы-то тут ни при чём, это tempora и mores. Крутое у вас времечко. Того не скажи, туда не ходи. А о боге не только говорить, но даже думать плохо нельзя, потому что мыслепреступления квалифицируются по такой же статье, как и умственные расстройства.
Монахи покатились от смеха, хотя, на мой взгляд, я ничего смешного не сказала.
— Думать-то, к счастью, можно, что хочешь, — обрадовал меня Страшила. — И даже говорить… где не слышит никто посторонний.
«Ну, значит, лучше и вовсе не говорить, — мрачно съязвила я про себя, — потому что если допустить, что бог всеведущ, то вообще невозможно говорить там, где бы тебя не слышал никто посторонний. Разве только если считать бога не посторонним, а этаким ласковым лубочным папашей, похожим на Колу Брюньона».
— Вот примерно то, что ты рассказывала про литеры, у нас используют на ткани, — заметил вдруг Цифра задумчиво. — Знаешь, на доску с вырезанным узором наносят краску, потом кладут её на ткань и бьют по ней молотком, вколачивая рисунок. Например, так украшают церемониальную одежду нашего магистра. У вас так не делают?
— Когда-то делали что-то похожее, но сейчас наша текстильная промышленность добралась до лавсана и капрона, — скромно объявила я.
Однако объяснить, что такое лавсан и капрон и как их можно получить, я не смогла, поскольку абсолютно не помнила разницы даже между полиэфирами и полиамидами — а без учебника или доступа к интернету не вспомнила бы и под угрозой расстрела.
Ещё распевая на берегу озера, я провела в уме ревизию знаний и мрачно констатировала, что не помню слишком многого, привыкнув полагаться на Интернет. Но делать было нечего, оставалось постараться не потерять то, что застряло в памяти, потому что даже эта малость увеличивала объёмность и рельефность мира в разы. Я не была уверена, что небо оставалось бы таким же бесконечным, свободным и зовущим, если бы не знать, что за его сине-голубым градиентом простиралась чёрная вечность, прекрасная своей безбрежностью и безграничностью. «Нет берегов у Океана смерти, — подумала я с чем-то вроде меланхолии. — Как бы человеку ни хотелось — нет берегов. Иметь бы разум, который был бы способен осознать это в полной мере, охватить бесконечность, представить её… Как сказал бы Козьма Прутков, нельзя объять необъятное, а как заметила бы я, хоть и нельзя, но очень хочется». Максимум, что у меня получалось — это ржаво-красная безумная скорость мчащейся звезды где-то на краешке Вселенной, которая смыкалась с вечным покоем в центре какой-нибудь чёрной дыры.
Я с юмором вспомнила исхищрения наших премудрых диалектиков: мол, мир одновременно и конечен, и бесконечен; потому что если он бесконечен, то у него нет формы и границ, значит, он ничем не отличается от всего прочего — и невозможно установить, существует ли он вообще. Но если он конечен, то что дальше-то, за космологическим горизонтом? Стало быть, где-то там дальше новый космологический горизонт — и так до бесконечности; и вот эта тупая матрёшка, продукт ограниченности человеческого разума, типа лучше просто бесконечного мира. Тьфу!
Я уставилась на небо и призвала его доказать мне, что оно синее. Небо ехидно ответило, что оно синее только для меня — возможно, также для других людей и ещё некоторых существ, а вообще-то оно просто излучает волны определённой длины, не заботясь о том, как именно они воспринимаются. Чем короче волна, тем легче она отклоняется; и свет от солнца, когда проходит через атмосферу, как бы «теряет» коротковолновые лучи, а поскольку наименьшую длину волны имеют фиолетовые и синие лучи (ещё ультрафиолетовые, но это нас уже не интересует), то как раз они и «теряются» по дороге. Но фиолетовые и синие лучи никуда не деваются: они здесь, в атмосфере, она ими пронизана, и они окрашивают её в синий и голубой цвет. Правда, теперь мне вдруг стало интересно, почему в таком случае небо не окрашивается в фиолетовый цвет, ведь у него длина волны ещё короче, и он ещё легче поддаётся рассеиванию. Может, его просто мало в спектре солнечного излучения? Или, может, фиолетовые, как и ультрафиолетовые, лучи может поглощать озон, и они рассеиваются в верхних слоях атмосферы и не доходят до нас? А может, всё дело в меньшей чувствительности человеческого глаза к фиолетовому цвету? А я-то тут при чём, у меня и глаз-то нет?