Я вспомнила, как однажды, когда мы въезжали в очередное служебное жильё, солдаты помогали нам таскать коробки с вещами: я случайно увидела, как два солдатика вместе затаскивают на этаж коробку не тяжелее десяти килограммов, хладнокровно отняла её у них и отнесла сама. Впрочем, они нисколько не смутились и продолжали в том же духе.
Страшила не стал мне возражать, а просто молча тащил кузнеца. Плащ-палатка из латаной простыни цеплялась за еловые ветки. Лицо у моего бойца было красное и потное; Сера, на контрасте, был восково-бледным.
— Ты держись, отец, — бодро сказала я. — Видишь, как хорошо, что мы тебя встретили, а то кто бы тебе помог? Отдохни тогда как следует, не перетруждайся. И по лесу не броди больше один, вдруг снова плохо станет.
Я решила не заострять внимание на том, что именно стресс от общения с нами и довёл Серу до такого состояния.
— Не буду, дочка, — отозвался тот белыми губами. — И спасибо тебе, сынок. Я сказать хочу… если умру сегодня…
— Отставить разговорчики в строю! — заорала я, перебив кузнеца. — Не умрёшь ты ни сегодня, ни завтра, даже не надейся! Для того мы тебя сейчас тащим, что ли? Молчи и дыши поглубже, и я тебе запрещаю волноваться.
К счастью, вплоть до поля валенки больше не слетали. А на кромке леса Сера ожил:
— Я теперь сам пойду.
— Да ради всего святого, — прохрипел Страшила, вытирая пот с лица. — С удовольствием.
— Ты ступай, ступай, сынок… Уж отсюда дойду.
— Ага, чтоб ты брякнулся в снег, и вышло, что я тебя волок просто так? — резонно уточнил Страшила. — Шагай давай.
Уже у внешнего кольца поселения Сера снова почувствовал себя неважно и обмяк.
— Дома у тебя есть кто-нибудь? — зло поинтересовался Страшила.
— А?
— Дома, спрашиваю, есть кто?
— Дома? Нет… откуда? я один живу…
Страшила разразился поистине чудовищными ругательствами, сгрёб старика в охапку и потащил его к ближайшему дому. Он подёргал ручку; дверь оказалась заперта, и мой боец ударил в неё ногой со всей силы.
— Ты что?!.. жильцов перепугаешь!.. — запротестовал Сера.
— Молчи уж, — отозвался Страшила сквозь зубы. — Если у меня сейчас уйдёт кандидат, я тебе потом все рёбра пересчитаю. Равно как и если будешь болтать. Не вздумай про меч мой хоть слово кому брякнуть! Ну что они там, спят, что ли? — и он снова с размаху пнул дверь.
— Именно что спят — ночь на дворе! — зашипела я, представив себе состояние бедных обитателей дома.
Послышался звук отпирающегося замка, и дверь отворилась. На пороге стоял очень бледный молодой человек в рваном сером халате, а за его надплечьем маячило лицо ещё более бледной женщины в каком-то странном головном уборе, может быть, его матери.
— Святой брат Сера! — ахнула женщина, сориентировавшись быстрее всех нас.
— Вот, значит, и позаботьтесь о святом брате Сере, — процедил Страшила, слегка толкая несчастного кузнеца, который от этого тычка буквально перепорхнул через порог и обмяк на груди бледного молодого человека. — И не болтать, а то язык отрежут, чего доброго, — прибавил он грубо, обращаясь к Сере, который упорно хотел ему что-то сказать.
«Что за манеры, что за лексика?» — подумала я миролюбиво, а в следующее мгновение мы уже стремглав бежали по направлению к лесу. Правда, через минуту Страшила выдохся, схватился за селезёнку и остановился, пережидая колотьё в боку и бормоча, что он может долго ходить, а никак не бегать, равно как и таскать на себе вздорных больных стариков, которые ночью не сидят дома, а шастают по лесам.
— Ну полно тебе ворчать, — укорила его я. — Он же сухонький и невысокий. Могло быть хуже.
— Сухонький, а тяжёлый, как я не знаю что, — проворчал Страшила.
— Да? Говорят, в костях каждый год прибавляется по фунту веса, — философски процитировала я.
— По фунту массы, — ехидно поправил меня мой натасканный боец и снова попробовал побежать.
— В обыденной речи допустима такая неточность, — не смутилась я. — Да не спеши. Держу пари, кандидат всё равно пока спит.