Мефодька неспешно жевал и ложиться спать явно не собирался; я сверлила его ненавидящим взглядом.
Я прикинула, не сумею ли сделаться подобием наушника, чтобы звуковая волна летела от меня только в одну определённую сторону; чтобы Страшила услышал мой голос отчётливо, а вот Мефодька не услышал ничего. Я смутно помнила, что мужской шёпот, если человек стоит к тебе спиной, слышен лучше, чем женский: под это подводилось обоснование, что волнам с меньшей длиной труднее изогнуться, поэтому им сложнее обогнуть голову человека. Но в любом случае речевой аппарат человека как бы фокусирует его голос; наушники-то вообще специально экранируют во избежание звуковых потерь, а мне чем экранироваться, кроме тех же ножен, от меня ведь акустические волны по факту летят во все стороны? Я не смогу сама сфокусировать звуковые колебания…
Ладно, делать нечего. Попробую говорить высоким шёпотом, чтобы уменьшить длину волны и ей было сложнее добраться до Мефодьки; а если он вдруг встанет, безотлагательно начну орать. Ещё бы исключить свистящие согласные, так что «не двигайся» и «не шевелись» не подойдёт, как и обычное обращение «боец»… Ну да авось Страшила сообразит, что к чему, кандидатом на премию Дарвина он не кажется.
И я начала медленно и успокаивающе шептать, как мантру:
— Лежи неподвижно. Лежи неподвижно.
Я бы в жизни не проснулась, если б меня будили шёпотом, но Страшила, к счастью, спал чутко, и вскоре я услышала, как у него изменился ритм дыхания. Впрочем, он не пошевелился и глаз не открыл.
— Чудно. Не двигайшя, делай вид, что шпишь, — на всякий случай я старательно избегала свистящих согласных, так что приходилось шепелявить. — Докладываю обштановку. Шлева в дешяти шагах вполоборота к тебе шидит человек. По эмблеме коваль, но ручки нежные, так что вероятно, куртка краденая. Невышокий, хлипкий; жрёт ветчину, на коленях лежит нож, которым он её пилил. Нож широкий и оштрый, аккуратнее. Кандидат твой ещё шпит, однако хорошо бы не шуметь.
«Докладывала непутёвая рядовая Дина, — мрачно прибавила я про себя. — Ну и сторож из меня!»
А потом я в одно мгновение оказалась в воздухе и блаженно расслабилась. Вот теперь — подлинная лафа, никакой ответственности на мне не лежит: молчи да поплёвывай в небо, а Страшила разберётся, что к чему.
Он и разобрался в своём стиле: грозно прижал меня лезвием к шее бедного Мефодьки, который испуганно уставился на нас, беспомощно моргая. Нож упал у него с колен, он о нём и не вспомнил.
«Боец, мать твою ведьму! — завопила я мысленно. — Он-то ведь тебя не тронул спящего, хотя мог бы! С такими охранниками, как я…»
Но Страшила меня, понятно, не услышал, а говорить вслух при Мефодьке я не стала, поскольку тогда его бы однозначно пришлось убить — как потенциального разгласителя государственной тайны.
— Какого чёрта тебе тут надо? — процедил Страшила таким тоном, что даже мне стало не по себе.
— Я того… ужинаю же, — объяснил Мефодька.
А побледнел он, бедняга… Да я бы тоже побледнела, если бы мне вот так к шее приложили меч. «А что, если он возьмёт и схватится руками за клинок, как иногда делают в фильмах, и отведёт меня в сторону? — подумала я вдруг с опаской. — Да нет… У меня лезвие острое, он себе ладони тогда посечёт. Наверное».
— Сейчас уже завтракать пора, — холодно заметил Страшила. — И что ты делаешь возле спящего?
— Да вижу, воин-монах, подумал, что рядом с ним безопаснее. Я бы с тобой дальше пошёл… боязно же, понимаешь ли, время такое.
— Станешь трепаться про скверное время, точно безопасно не будет. И куда ты идёшь?
— Того… куда глаза глядят, — философски ответил Мефодька.
— Ладно, ужинай. То есть завтракай.
Страшила отступил, потом подобрал с земли сумку, мои ножны и второй меч и отошёл подальше, так чтобы Мефодьке не было нас видно из-за деревьев. Мы его, впрочем, видели преотлично.
— И что делать? — спросил Страшила меня тихо. — Идти с ним я бы не стал, даже если бы не было задания: на что он мне сдался? А оставить его тут — он возьмёт, пойдёт за нами следом и следующей ночью горло мне перережет. На снегу все следы видны.
— Ну уж и перережет, — скептически звякнула я. — Сейчас ведь не перерезал, хотя вполне мог бы убить тебя во сне. Зря ты так на него набросился.
— Сейчас не перерезал — и могу предположить, почему. Просто у нас нет более скверной приметы, чем убить спящего. Так что он поступил вполне объяснимо: сидел и ждал, пока я проснусь.