«Сейчас, на колени, как же, — мысленно хмыкнула я, припоминая, как трезво и спокойно вели себя те мужички, учителя родной речи. — Вообще не понимаю, как с такими-то людьми у них процветает клерикали…»
Я ошалело смотрела, как взрослые люди послушно опускаются на колени. Некоторые утыкались лбом в снег. «Человеческий головной мозг, — вспомнила я свои собственные слова, — удивительное изобретение природы… — Меня всегда веселила сцена из фильма «Д’Артаньян и три мушкетёра», когда Арамис поднимает шпагу наподобие креста и пудрит мозги несчастным служителям кардинала, которые, вместо того чтобы задержать мушкетёров и не дать им поехать за подвесками, преклоняют колени и пытаются услышать глас божий; эта сцена казалась мне наиболее далёкой от реальности во всём мюзикле, но теперь я уже не знала, что думать. — Слышу глас божий… Что толку в свободе, когда свободным приходится жить среди несвободных?»
— Скажи, что этот парень — лазутчик из южной страны, и тебя прислали забрать его в орден для совершения правосудия, — быстро пробубнил Страшиле на ухо подбежавший к нам воин-монах (я, понятно, всё слышала) и снова сипло завопил: — Покаемся, святые братья!
Страшила, как бы ища поддержки, растерянно скосил на меня глаза. Лопасть его шапки по-прежнему была отогнута назад, меня он продолжал прижимать к виску.
— Давай, сокол мой! — подзадорила его я, стараясь не показать, насколько ошалела от происходящего. — Гомилетику вам не преподавали? Нет? Ну неважно! Ты и сам всё знаешь. Заверни им как-нибудь мудрёно про мягкую силу и синергию. Я в тебя верю! И встань на ступеньку, так будет лучше видно и слышно; плюс когда ты стоишь выше, то легче задавить аудиторию авторитетом.
И Страшила шагнул вперёд.
— Святые братья, тяжёлую годину переживает мать-республика, — начал он суровым голосом. — Геополитические соперники её, коварно пользуясь внутренними проблемами, кои за грехи наши посылает нам дух святой, перешли к активному использованию мягкой силы. Засланные казачки, шпионы, лазутчики прельщают неустойчивые в вере сердца и обращают их к другому, к чужому, к иному. И в это смутное время настал нам час сплотиться и изыскать в этом средства, сокрытые доселе. Синергетический эффект от сотрудничества департаментов нашего ордена, включая Тайную канцелярию, — здесь все, кроме прикованного Мефодьки и восхищённо слушавшего воина-монаха, приняли коленно-локтевую позицию и уткнулись головами в снег, — уже даёт знать о себе. Вот он — раскрытый шпион южной страны, известной всем нам, строящей козни против великой, вечной и неделимой республики! Но карать его — не вам; и что бы ни совершил он против вас, вина его перед республикой больше. Слишком мягка участь, определённая ему вами: да выдаст лазутчик перед казнью сообщников своих, также, без сомнения, смущающих сердца маловерных. А вы будьте крепки в вере вашей!
«В принципе, неплохо, душевно и, главное, пробрало, — сказала я себе, борясь с рвущимся из глубины души хохотом, — хотя надо прояснить для него значения некоторых слов. Да просто ритмическая проза! И я даже не знала, что он умеет так завывать».
Выступление Страшилы почему-то заставило меня припомнить обличительную речь Ивана Катанаева, произнесённую им во время борьбы за строительство храма в парке «Торфянка». Противники этой богоугодной, такой необходимой во время кризиса стройки устроили прямо на месте маленький палаточный городок, и Катанаев в числе других православных активистов упрекал их, что они думают не о своей душе, а только о новых джинсах. «Обидно, что местные жители не знают, что всё хорошее в нашей истории связано с православием», — благостно говорил он. Ранее, насколько я знала, Иван Катанаев исповедовал фашистские взгляды и носил соответствующее прозвище — Комбат 18, возглавлял крупнейшую группировку фанатов «Спартака» «Фратрия», из которой его выгнали за финансовые махинации, но потом, по собственному признанию, воцерковился, стал много читать и отошёл от фашизма.
(Я лично пару-тройку раз бегала в Торфянку, но там ничего не было, кроме креста, нескольких человек, меланхолично сидевших возле синей кабины уличного туалета, и следов едва начатого строительства. Так и не вышло у меня поучаствовать в движухе и постараться примирить стороны).