— Раскуйте лазутчика! — повелительно крикнул воин-монах с книгой.
Он подошёл к нам поближе. Весь он был какой-то нескладный и неловкий, лицо худое и усталое; на ремне спереди явно не хватало двух бляшек. Чуть ли не до бровей у него был надвинут подшлемник, смотревшийся довольно по-дурацки, поэтому я не могла определить, бреет ли он голову.
— А за что его? — тихо спросил Страшила, почти не разжимая губ.
— Из-за ерунды. Воды выпить попросил у местной девицы, а потом… — воин очень нехорошо закашлялся, и я с тревогой подумала, не болен ли он туберкулёзом. — Вместо того чтоб нормально поблагодарить, решил предсказать ей будущее, наплёл, что она будет счастливой, замуж выйдет и прочее. Свидетели решили, что он всерьёз пророчит, а ворожеи не оставляй в живых. Отлично говоришь; книжки любишь, наверное?
— Очень, — мрачно подтвердил Страшила.
— Слушай, а какой день сегодня? — вдруг смущённо спросил воин. — Я тут недавно болел, не уверен, может, сбился в счёте… И у этих скотов не спросишь, им вообще ни до чего дела нет, — чуть слышно прибавил он сквозь зубы.
— Пятнадцатое первого зимнего месяца, — ответил Страшила, не отводя взгляда от Мефодьки. — Это точно.
Я вдруг вспомнила, как давно, когда мы ещё жили в служебной квартире в Екатеринбурге, к нам каждый год пятнадцатого декабря непременно приходил один наш старенький сосед и в сотый раз рассказывал своим мягким голосом про то, как его дед в 1908 году в числе других русских моряков спасал пострадавшую от землетрясения Мессину. И мы все сидели рядом с ним и слушали, наливали ему чаю, а потом и чего-нибудь покрепче, а он иногда в конце вечера начинал плакать, что никому ничего больше не нужно, что люди очерствели сердцами и готовы сожрать друг друга за пару монет.
«А между тем я даже здесь убеждаюсь, что чёрствость сердца была всегда, — мрачно подумала я. — Взять хоть этого беднягу — его ведь не от великого мягкосердечия притянули к столбу за доброе пожелание… Стыдно. Хомо сапиенсы, называется».
— Хорошо, брат, что ты подошёл. Вижу второй меч, восточное направление отсюда далеко, — пробормотал воин с книгой. — Непутёвый кандидат? Бывает…
— Скажи, а у тебя еды лишней не найдётся? — неохотно спросил Страшила, немного поколебавшись.
— А ты что же, не захватил с собой? — удивился тот.
— Захватил. Пролюбил.
— Понял, — кратко сказал воин. — Давай сумку, сейчас найду что-нибудь.
Он бросился по ступеням наверх и исчез за дверью. Я предположила, что у него есть своя жилая комната в этой пародии на церковь.
Я, честно говоря, думала, что сейчас приведут какого-нибудь кузнеца, и он будет долго и нудно расковывать-расклёпывать цепи. За это время кандидата нашего и след простынет, мы его точно не догоним, и Страшила меня убьёт. Однако, как выяснилось, под словом «расковывать» подразумевалось другое. Казни здесь явно проходили организованно: цепи не заклёпывались, а как-то застёгивались — чуть ли не на карабины; мне не было видно, как именно. Уж не знаю, что там был за механизм, который не страдал от агрессивного термического воздействия, но железки эти расстёгивались — и, очевидно, застёгивались — достаточно оперативно; местные потратили больше времени, чтобы, собственно, добраться до бедного Мефодьки, вознесённого против воли на высоту, где было сложно манипулировать его оковами.
Воин-монах вернулся и вручил Страшиле явно потяжелевшую сумку; они встали рядом и смотрели, как освобождённого Мефодьку надёжно опутывают верёвками.
— Ты этого «пророка» тогда в лесу отпусти и скажи, чтоб держался подальше отсюда, — виновато попросил воин с книгой. — Слушай, брат, а у тебя курева нету?
— Не курю я это зелье.
— Правильно, — одобрил воин, кашляя. — И не начинай… Я и сам знаю, что грех, и мучаешься потом без него… Но иногда так тошно становится… Такие они ограниченные и жестокие, глаза б мои на них не глядели… И взрослые, и дети даже… Вот и сейчас, твержу им, твержу: отпустите этого чертёнка, пусть идёт своей дорогой, ваше ли дело жечь кого-то…
— Что? — непонимающе распахнул глаза Страшила. — Ты им прямо запретил, а они не послушали?
— Они меня не уважают, — виновато признался воин. — Я мягкий слишком… и болел вот недавно. Я им говорю: не надо, ребята… не берите греха на душу. Не слушают. Своё гнут.