— Всё, меч у него, — шепнул он мне.
— Тебя только за смертью посылать.
— Да ты бы его видела. Это жуть была натуральная.
— Рассказывай.
Страшила аккуратно повесил пустые ножны за спину, взял меня и сумку, и мы с чувством выполненного долга степенно побрели обратно.
— Он, значит, встаёт, достаёт компас, вертит его в руках, и такое ощущение, что он им вообще не умеет пользоваться. Как он назад вернётся — не знаю.
— Слушай, может, нехорошо бросать его в лесу одного? — засомневалась я.
— Ну, кое-как он с ним всё же разобрался, пошёл примерно на восток. Я прикидываю, куда он придёт через минуту, перебираюсь туда, кладу перед ним меч. Он не видит. Ещё раз. Не видит. Рядом проходит и не замечает ничего! Я взял и, когда он в очередной раз проходил мимо меча, тихонечко завыл. Ну, он вздрогнул, заозирался и заметил-таки меч.
Я чуть не умерла от смеха.
— А покажи, как ты завыл.
— Ву-у-у, — затянул Страшила похоронным голосом.
— Он, небось, решил ещё, что голос меча слышит! А он тоже подкрадывался, как ты ко мне тогда, чтобы его не было видно?
— Да нет, он-то просто подошёл, — неохотно ответил Страшила.
— А ты зачем крался и прятался за камнями у того озера? — поинтересовалась я, чувствуя новую близящуюся потеху. — Ты, видимо, вообще полз по-пластунски, потому что иначе я бы тебя заметила, даже несмотря на то, что было ещё темно. Зачем такие сложности? И на кой чёрт тебе потребовалось с места в карьер крутить меня в воздухе?
— Я думал, ты оценишь, — мрачно объяснил Страшила. — Я даже предположить не мог, что мечу может не нравиться финтование.
— А, так ты просто решил сразу показать, насколько крутой! — развеселилась я. — А я думала, ты хотел с ходу привить мне субординацию вкупе со стокгольмским синдромом! Потому что после трёх дней неподвижности и вкупе с моим чудо-зрением ориентация в пространстве от этого вашего финтования теряется напрочь.
— А я ещё удивился, почему ты визжишь.
— А потом бесился, что меня мутило от финтов, — подхватила я. — Помнишь: ну, моль небесная, послал дух святой оружие, элементарного финта выдержать не может! Или: нормальным людям дух святой посылает мечи, чтобы они могли ими сражаться, а мне — ломик для колки льда!
— Ну, такого я не говорил, — проворчал Страшила.
— А помнишь, ты у меня спрашивал, что я великого умею: раны лечить, врагов на расстоянии чувствовать? — я залилась смехом, вспомнив безнадёжное ворчание моего бойца, когда он узнал, что подобными талантами я не обладаю. — Кстати, ты знаешь, этого Мефодьку я как будто бы почувствовала, но не разобралась, что именно ощущаю. Может, услышала, как он крался. Слушай, а уже можно петь?
— Да пожалуйста, — разрешил Страшила и обвёл лес радушным жестом, словно аудиторию, жаждущую сольного концерта.
— А если кто-то услышит? — уточнила я для очистки совести. — Как-то безответственно с нашей стороны, даром что находимся в лесу.
— Если кто и услышит, всё равно, — отмахнулся Страшила. — Ответственность возложим на услышавшего. Думать надо, что и когда слушать.
— Отличное решение, — одобрила я, развеселившись ещё сильнее. — Ну что ж, соколичек мой… что бы ты хотел услышать в моём исполнении? Сделаем, так сказать, концерт по заявкам слушателей.
— Да что хочешь.
— Нет, такая заявка слушателей не пройдёт, — отказалась я. — Давай конкретнее, без карт-бланшей. Оперную арию, матерные частушки? Душевное, любовное, церковное?
— Давай то, что ты пела тогда вечером, — заказал Страшила. — Что-то такое печальное про сон измученной души. Я в тот раз не расслышал как следует.
— Да ну, это слишком тоскливо, — изрекла я и засмеялась, вспомнив, как мама всегда подшучивала надо мной из-за того, что я требовала дать мне совет, а потом поступала ровно наоборот. — Хотя опера знатная. Давай я тебе исполню из неё кое-что повеселее.
Я вслушалась в слабый ветер, пытаясь поймать в нём отзвук аккомпанемента, и начала, как только мне показалось, что в его шуршании пробился какой-то ритм:
— Здоров ли, князь? Что приуныл ты, гость мой?