— А это что? — заинтересовался Страшила.
— Это совсем в другом ключе. — Но моему бойцу, видимо, понравилось название, потому что он продолжал выжидающе смотреть на меня, и я вышла из себя: — Немало сёл и городов мы сожгли, на месте их лишь степь теперь, степь одна. Людей немало полегло, лишь звери по сёлам рыщут, воют. Немало вдов и матерей плачут, стонут, а дети их лежат в степях покойно, мирно, и звери, и птицы у трупов их кишат. Наш меч нам дал победу — победу над врагами! Нравится ли тебе она, боец?
— Ты снова на меня намекаешь? — уточнил Страшила холодно.
— Да ты-то тут при чём? — проворчала я, остывая. — Ты половец, что ли? Ты Путивль сжигал? Просил спеть, вот получай. Хотя, когда убиваешь врага, вдовы и матери плачут, факт. Но это ж нормально. Пусть расплачется не тебя, а его родившая мать! Не твоя, а его семья понапрасну пусть будет ждать!
— У меня нет матери и семьи, — резонно заметил Страшила. — Так что плакать по мне будет некому.
— Но у тех-то, кого ты вознамерился убивать, матери вполне могут быть, — не менее резонно возразила я. — Разорвут тишину материнские плачи — это тоже работа солдата Удачи! Потом, как это — некому? «Плакать будет некому»: замечательно, значит, я для тебя никто! Проговорился! — Однако тут в ответ на мои слова у Страшилы как-то странно смягчилось выражение лица, и я неожиданно для себя смутилась. — Слушай, я вообще не о том хотела говорить. Повторяю, в этой арии акцент на том, что половецкие ханы тоже бывают хорошими дипломатами и славными людьми, если это касается личного общения. Он, Кончак, и не хотел лезть на рожон, ё-моё! Иначе бы не выдал свою дочку замуж за сынка Игоря! Да, я ж тебе тогда забыла сказать: Игорь, когда сбежал, бросил в плену своего сына Владимира.
— Бросил?
— Ага, но его не убили, а женили на дочке Кончака, которую звали Свобода, а потом и отпустили. А могли ведь и убить! Игорь фактически оставил своего сыночка в заложниках, а? Я всё время удивлялась, как Ярославна не выцарапала своему муженьку глаза и не отправила его обратно, а потом узнала, что она была второй женой и мачехой этому Владимиру. Так что хан, в отличие от них, поступил, как должен поступать порядочный человек. Слава ему за это. Вот — главный итог моей тирады. Ша!
— Мне сложно тебя понять, — проворчал Страшила.
— Так а ты спроси, что непонятно. Своих судишь более строго. Что другие творят — это их личное дело, их культурные особенности и обычаи. А от собственного поведения требуешь, чтобы оно было идеальным, тем более что нам действительно есть, чем гордиться. Просто надо не опускаться до худших примеров, а последовательно стремиться к лучшему. Понятно?
— Не очень.
— А что непонятного? — разозлилась я. — Что, тоже хочешь назвать меня пятой колонной, патриотина? Это, конечно, твоё право, но кто тебе дал основания относить меня к коллаборационистам и товарищам, которые стреляли в спину защитникам Мадрида? Я своё Отечество люблю не меньше, чем ты — твоё, причём я своим Отечеством считаю не только свою страну! И я его хочу совершенствовать на всех уровнях! Не собираюсь я слепо любить его и оправдывать любые подлости! Да, пока ещё я не сделала ничего полезного ни для страны, ни для планеты, но всё впереди.
Страшила внимательно посмотрел на меня.
— Дина, скажи честно… вот что ты можешь сделать полезного? — осторожно спросил он. — Ты, виноват, не воин. Монахини не совершают героических подвигов. Ты просто физически не можешь защищать свою землю, как люди, о которых ты мне постоянно рассказываешь.
«Сказал бы ты это Надежде Дуровой», — ехидно подумала я. Впрочем, лично я никогда не чувствовала склонности к получению навыков владения оружием. Что, однако, меня нисколько не смущало. Как сказал бы Хосе Марти, есть стихи у меня, и они сильнее, чем твой кинжал. Оружие журналиста было, пожалуй, в разы эффективнее ножей и пистолетов, поэтому-то журналистов иногда убивали.
— Защищают землю не только мечом, — возразила я вслух. — Если для защиты государства от людей требуется героический подвиг с оружием в руках, то в этом государстве не всё в порядке! Значит, надо работать над тем, чтобы улучшать в нём внутреннюю обстановку: у нас на это не стоит гендерного ограничения. Уж на это меня хватит. На героический подвиг — вряд ли, я вообще отношусь к себе скептически в этом плане. Какой из меня герой? Курам на смех.