— Ах вот почему ты так хорошо отжимаешься! — невольно расхохоталась я. — С детства, видать, практика большая! В карцере-то небось тоже бывал?
Страшила тоже засмеялся.
— Бывал, естественно. — Он сказал это таким тоном, словно я спросила москвича, бывал ли он на Красной площади. — А отжимания у нас многие оттачивают из упрямства: тебе говорят, скажем, сделать двадцать пять отжиманий, ты делаешь, поднимаешься, и у тебя даже дыхание нисколько не сбилось.
— Ого, а у нас, оказывается, нешуточная гордыня! — восхитилась я. — Но у вас, наверное, не ограничиваются двадцатью пятью, если видят, что у человека соответствующая конституция?
— Как тебе сказать… некоторых даже несоответствующая конституция не останавливает, — отозвался Страшила после паузы. — Видят, например, что ребёнок явно нетренированный, но упрямый, а они ему нагрузку, которую он выдержать не может. Особенно если он только недавно попал в орден, а до этого вообще не занимался физическими упражнениями. При мне такие и сознание, бывает, теряли.
— В смысле теряли?
— Ну, допустим, он физически не может отжаться, сколько ему сказали, — неохотно объяснил Страшила, поднимаясь. — А признать этого не хочет из гордости. И заставляет себя отжиматься, хотя видно, что он непонятно откуда берёт для этого силы. И теряет сознание, потому что организм такой нагрузки просто не выдерживает. А один вот так вообще ослеп. Это, как ты понимаешь… ну ясно. Мы ему, естественно, говорили, что ничего страшного, обещали помочь с книгой. Но он всё равно покончил с собой.
Я вспомнила, как однажды поспорила с батей, что смогу выполнить пятьдесят приседаний подряд. Мамы дома не было, привести в чувство азартных спорщиков оказалось некому. Разумеется, спор я выиграла, хотя спортом никогда до этого не занималась, на физкультуру носила справки от офтальмолога и навечно была записана в подготовительную группу. Мы с батей были те ещё придурки, потому что справки офтальмологи мне выписывали не по собственной блажи, так что я рисковала получить в качестве выигрыша отслоение сетчатки, слепоту и вдобавок вывих коленной чашечки, ибо тогда я ещё не знала, что при выполнении приседания колено не должно заходить дальше кончиков пальцев ступни.
— Я сам не видел, — прибавил Страшила медленно, — но он как-то нехорошо умер. Искромсал себе всю левую руку и горло. Там куратора вывернуло наизнанку, когда он его нашёл.
— А сколько ему было лет? Не куратору, а этому бедняге.
Страшила задумался.
— Десять или одиннадцать, — ответил он наконец. — Где-то так.
— Зашибись, — мрачно констатировала я. — Ты знаешь, я как-то читала, что после Первой мировой войны в Европе было много слепых, и во Франции они организовывали клубы для фехтования, скажем так, только для своих. Даже турниры проводили. Правда, у нас фехтование не такое жёсткое, как у вас: рапиры-шпажки, ещё и с защитой на острие… всё равно что прутиком махать. — Наверное, рапиристы и шпажисты не оценили бы того, как я трактовала их искусство, но я имела в виду, что их оружием нельзя было раскроить голову, как можно было сделать это мной. — М-да… Я его понимаю.
— Да все его понимали, Дина, — отозвался Страшила. — Потому что нет ничего хуже, чем чувствовать свою бесполезность. И когда подонка, заставившего его отжиматься, нашли с проломленной головой, никто не удивился. Некоторые в принципе предпочитают отказываться от несоразмерного количества отжиманий, потому что лучше посидеть за неповиновение в карцере и подумать, чем вот так гробить здоровье.
— А в карцере здоровье разве не гробится? Там же обычно холодно, голодно и сыро.
Страшила закинул голову и звонко расхохотался:
— Да ты что, Дина? Ты в своём уме? Вот уж так действительно угробишь здоровье! А откуда организму брать питание — из мышц, что ли? Воина нельзя не кормить. Там идея в том, что сидишь в одиночестве и думаешь, это само по себе довольно тяжело.
— Всего-то, — хмыкнула я с презрением. — Кое-кто из находящихся здесь каждую ночь сидит в одиночестве и думает — и ничего, не жалуется… Хотя для некоторых думать — в самом деле тяжело. Сочувствую тебе. Бедняжка!