— Однако в любой момент меня могут сорвать из монастыря для усмирения антитеистов или еретиков, — возразил Страшила, смеясь, — и вот тогда-то я пойму, что умение держать меч в руках просто так не приходит. Убьют — туда и дорога.
— А если допустить, что ты откажешься идти? Чисто умозрительный интерес.
— Сломают меч да вышвырнут из ордена, раз отказываюсь соблюдать клятву, — зевнул Страшила. — Придётся зарабатывать на жизнь, а воин ведь ничего не умеет, кроме как сражаться. Может, и возьмут неофициально телохранителем, только кто захочет связываться с предавшим однажды? Разве что какой-нибудь полупреступный хмырь — и будешь защищать его, сознавая каждую минуту, что ради этого отказался исполнить свой долг перед республикой, богом и собственным мечом. Честнее уж, кажется, разбойничать на больших дорогах. Тут меня наш же орден и изловит; убьют при поимке — и поделом. Нет, Дина, мы с орденом крепко повязаны.
— Это я вижу, — звякнула я мрачно. — И тебя всё в ордене устраивает? И вся система ваша?
— Не всё устраивает, — сказал Страшила, подумав, — но я от ордена зла не видел. Я не люблю Великую священную, не испытываю тяги служить по ней в комнате, однако меня не трогают. Потому что у меня хватает ума об этом молчать.
«А у Цифры не хватало ума об этом молчать?» — невольно подумала я. Но вслух ничего не сказала. Я понимала, что Страшила сможет адекватно воспринимать мои инсинуации на тему бога, смерти и прочего, только когда сам этого захочет, а пока они вызывают в нём сугубое отторжение. Ну да вода камень точит… Буду ненароком давать ему примеры отождествления главы государства с божествами у нас на Земле: египетские фараоны, сыновья неба в Китае, императоры Японии. Да что говорить: незабвенный Туркменбаши, при появлении которого птицы начинали петь звонче, недалеко ушёл.
Я пристально посмотрела на Страшилу. Он старался вести себя естественно, но я слишком хорошо его знала, чтобы он мог надеяться меня провести. Моего бойца что-то основательно тревожило, и то, что он это пытался скрыть, настораживало ещё сильнее.
Прежде всего я предположила, что мы сбились с пути.
— Я ни в коем случае не подвергаю сомнению твоё умение обращаться с компасом, — осторожно сказала я, — но мы не заблудимся? Всё-таки, пока шли сюда, основательно кружили.
— Главное сейчас — идти на юго-запад, — успокоил меня Страшила. — Там же специально оставлена длинная полоса поля. Оттуда будет видно и поселение, и сам монастырь. Да и местные подскажут, если что.
Он бы почти убедил меня, если бы не некая напряжённость в тоне, причин которой я не могла доискаться.
Мы прошли ещё немного, уже молча, а потом Страшила опустился на поваленное дерево, прислонил к нему меня и принялся стаскивать с себя сумку и пустые ножны. Мне категорически не понравилось выражение его лица.
— Боец, что случилось? — настойчиво спросила я. — Кого-кого, а меня ты не можешь надеяться обмануть. Я твоё лицо знаю лучше, чем своё земное. Я иногда даже чувствую себя твоим alter ego.
— Завтра, Дина, — вздохнул Страшила. — Всё завтра.
— Завтра — это только другое название для сегодня.
— Ну, значит, мы поговорим об этом сегодня, — отозвался Страшила не без юмора, — но завтра. Может, ещё всё обойдётся.
И с этой вдохновляющей фразой он принялся сооружать костёр.
Помимо веток разной величины и толщины он даже приволок откуда-то деревце, похожее на осину. Затем Страшила стал какими-то неверными движениями складывать классический «колодец» с «шалашиком» внутри. Часть веток и поленьев он сложил рядом с костром — видимо, на ночь — и рассеянно на них уставился.
— Скажи, ты себя плохо чувствуешь? — спросила я с тревогой. — У тебя голова болит? Или ногу опять…
Страшила коротко мотнул головой, разжёг костёр и замер рядом с ним, словно прислушиваясь к своим ощущениям.
— Боец, с тобой всё хорошо? Встань и организуй себе лежанку, или на снегу спать собрался?
Страшила, как автомат, надел перчатки, снова взял ножовку и принялся пилить еловые ветки.
— Да что с тобой такое, объясни?
Мой боец молча пожал надплечьями, надел подшлемник, затем улёгся на лапник спиной ко мне, лицом к костру… и, кажется, сразу уснул.