Я чуть не застонала. Вот говорят же: смелый умирает однажды, а трус — много раз. Я уже успела изобрести столько нелепых, отдающих бреднями теорий… Если бы в мече не было нервов, я сказала бы, что мне надо их лечить.
А всё из-за чего? Правильно. Из-за того, что Страшила не соизволил объяснить мне, в чём дело. И вот сейчас он спит, видит сладкие сны, а я, фигурально выражаясь, не нахожу себе места. Разве нельзя было сказать мне по-человечески, что не так?
Я напряжённо оглядывала обстановку вокруг, пользуясь тем, что клинок был не до конца вложен в ножны: ничего подозрительного не наблюдалось. Прислушивалась: было тихо, снег не скрипел. Но и от полной тишины становилось не по себе.
Я как будто бы сверху увидела весь этот огромный лес, смесь краснохвойных елей и голых, обезлиствевших стволов. Где-то с краю его отчерчивала широкая полоса поля, за которым находился монастырь в широком кольце домов. А что с других сторон? Где он оканчивался, лес, по которому можно было три дня идти на восток и не наткнуться на человеческое жильё?
Или всё же наткнуться? Ведь те суровые грибники, преподаватели родной речи, явно жили не так далеко от озера. И наш кандидат, который пошёл не на восток, а куда-то вбок, на север, наткнулся вскоре на деревню. Может быть, лес просто вытянут на восток длинной полосой без поселений, подобно белой области квадратов целых чисел на спирали Сакса — как раз, чтобы создавалось впечатление, что он большой? А на деле это что-то вроде крупного парка?
Я никогда не испытывала ломоты в костях, но мне показалось, что тишина чем-то её напоминала. В памяти у меня плясали нехорошие ассоциации. Сначала картина ночного зимнего леса трансформировалась в безжалостный образ из поэмы Некрасова «Мороз, красный нос». Потом припомнился рассказ «Марыся» ясновельможного пана Сенкевича, где девочку-сироту съели волки. А затем мне на память как-то сам собой пришёл перевал Дягилева вкупе с фотографиями лиц трупов, и я чуть не заорала от ужаса.
— Звездец, — произнесла я дрожащим голосом, очень тихо, чтобы не разбудить Страшилу, — вот это называется человек двадцать первого века… Немножечко темноты и холода — и пожалуйста, вмиг вылезли все первобытные страхи, и даже огонь не кажется достаточной защитой. Где она, моя любимая концепция Человека, который звучит гордо?
Лес ехидно молчал. «Максимушка Горький, помоги», — набожно подумала я, сделала паузу, собираясь с духом, и начала читать наизусть легенду о Данко. Это было первое, что пришло мне на ум, и вполне удачное. Ибо меня сразу развеселила причина, по которой люди не могли пойти биться насмерть с врагами: не потому, что враги — тоже люди, как подчеркнул бы Лев Толстой, а потому что нельзя было, чтобы вместе с весёлыми, сильными, смелыми «нашими» из жизни пропали какие-то их заветы…
Я читала почти шёпотом, чтобы не разбудить Страшилу. А из тьмы ветвей смотрело что-то страшное, тёмное и холодное…
«Смотрело, — мысленно согласилась я, продолжая читать. — Смотри дальше, страшное, тёмное и холодное, и слушай, мотай на ус. Один из самых полезных и жизненных текстов: вот умер гордый смельчак Данко — и всем было плевать. А впоследствии товарищ Горький сам ощутил на своей шкуре, что в революции Соколы погибают, а Ужи остаются… хотя делить всех людей на Ужей и Соколов — это сильно».
Максимушка Горький явно помог мне с того света, потому что после слов: «И вот оно, рассыпавшись в искры, угасло» — вокруг стоял абсолютно прозаический зимний лес, самый обычный, так что даже стало скучно. Впрочем, с «самым обычным» я переборщила.
— Эй, ёлки! — крикнула я вполголоса. — Спасибо, что зажигаетесь. Чуть-чуть бы пораньше, и всё было бы окей. Но пойдёт и так.
Действительно, цветы на верхушках ёлок начинали светиться мягким мерцающим светом. От этого сразу стало радостно, как будто включили земную новогоднюю гирлянду, и я чуть слышно замурлыкала Happy New Year группы ABBA. А потом — «Новый год» «Голубых беретов»; один наш сосед по прежнему общежитию слушал её вместо курантов, врубая магнитофон на весь этаж, а потом ходил по комнатам и чокался со всеми. И я спела и эту песню, а после неё стало просто стыдно бояться.