Спортсмены его услышать, понятно, не могли, зато услышала я, явилась в комнату и со свойственной мне в те времена самонадеянностью и горячностью устроила лекцию по эпохе культа личности. Батя со своей обычной невнятной дикцией объяснил мне, что он всё и сам прекрасно понимает, просто ему горько и грустно за состояние спорта и, в частности, отечественного футбола. Мы немного поразвлеклись, считая денежки в карманах российских футболистов, поговорили о неоднозначности понятия легионера в футболе (в этой теме я вообще ничего не смыслила) и на этом успокоились.
Страшила выругался сквозь зубы, повернул меня открытым участком рикассо в другую сторону, и я чуть не вздрогнула. Матерь божья! Угадайте, кто, называется. Мефодька! Хорошо, что я молчу уже несколько минут.
После первого шока я отметила для себя, что Страшила сразу перевернул меня другой стороной. Значит, он мгновенно осознал, что надо так сделать, чтобы я не заговорила при постороннем. Это указывало либо на то, что он обо мне думал, либо на то, что у него хорошая реакция. В любом случае меня это радовало.
А ещё Страшила сделал очень странную вещь: тщетно попытался натянуть свой узкий остроконечный капюшон на правую часть лица. Я сначала не поняла, в чём дело, потом догадалась: он явно хотел скрыть парез. Стеснялся неэстетичной асимметрии лица или не хотел показывать, что он тоже человек и поэтому подвержен болезням?
Мефодька нас сразу узнал и радостно улыбнулся.
— Святой брат, я тебе так благодарен! — вполне искренне сказал он вместо приветствия.
Я, окинув его максимально непредвзятым взглядом, подумала, что это хороший пример того, насколько справедлива поговорка «У страха глаза велики». Ну ни черта же он не похож на Мефистофеля. Встрёпанный, с этими трогательными усиками, да ещё и чем-то напоминает голодного студента.
— Я тебя встречаю третий раз за несколько дней в огромном лесу, и мне это не нравится, — мрачно отозвался Страшила. — Сейчас снова выйдешь в ту деревню. По костру соскучился?
— Так я наугад же иду, — сказал Мефодька жалобно. — У меня же компаса нет. Куда глаза глядят, туда и бреду.
— А куда тебе надо-то?
— Я того… мне нельзя в Высокое поле.
Я чуть не прыснула вслух: это название мигом вызвало у меня ассоциацию с «Матрёниным двором» Солженицына. Вообще Солженицына я не переносила ни в какой форме: статьи его, рассказы, романы, псевдодокументальные произведения вроде «Архипелага ГУЛАГ» и тем паче пресловутый «экибастузский донос», от которого он открещивался, не вызывали у меня ничего, кроме отвращения. «Один день Ивана Денисовича» и «Матрёнин двор» казались немного более удачными, чем прочее, хотя манеру писателя обобщать и выносить оценки я считала откровенно идиотской. Особенно меня развеселила оценка, данная русской печи, которая, по мнению Солженицына, плохо приспособлена для приготовления пищи, так что в ней всё обречено было подгорать. Писателю не могло прийти в голову, что, возможно, дело в кривых руках Матрёны и её неумении готовить (если бы я сама взялась готовить в русской печи, у меня наверняка вышло бы так же, как и у неё) или же в неправильной конструкции горнила и внутреннего свода печи, сложенной, по всей видимости, каким-то горе-печником. Это Константин Эдуардович Циолковский, бесспорно весьма талантливый человек, мог посмотреть на горящий в печи огонь и сразу диагностировать, что здесь нельзя печь хлеб (как это описывал Михаил Евтихиевич Филиппов) из-за неправильно сложенного печного свода; Александр Иванович же, видя подгоревшую картошку, делал естественный вывод: русская печь не приспособлена для приготовления пищи… «Посмотреть бы ему в лицо и задать парочку вопросов», — подумала я мрачно.
— Я не спросил, куда тебе нельзя, — сухо заметил Страшила. — Это меня вообще не интересует. Куда ты намерен попасть?
— Да не знаю я, — жалобно сказал Мефодька. — Куда-нибудь.
— Слышишь, Дина, — издевательски произнёс мой боец, — святой брат не в курсе, куда ему надо, и ещё жалуется, что не знает туда пути.
Я, понятно, не стала давать комментариев.
— Желаю найти свой путь в этом мире, — холодно добавил Страшила и шагнул вперёд.
— Ну помоги мне, святой брат, проведи хоть куда-то! Я же никуда дороги не знаю!
— Могу вывести к поселению вокруг монастыря военного монашества, — предложил Страшила после недолгого колебания. — Если ты готов быстро идти.