— Ну ты уж не заговаривайся! — рявкнула я, и он отвернулся. — Скрытный и нехороший ты человек, редиска. Я тебя пообещала спасти из ада, а ты не хочешь рассказывать весёлую историю.
— Очень весёлую, да, — неохотно отозвался Страшила. — Ладно, слушай, повторять не буду. У Щуки сожгли отца — как говорят, за публичное богохульство. Мать вышла замуж второй раз, за вдовца, у которого от первого брака тоже был сын, чуть постарше Щуки. И так случилось, что и этого монаха, отчима, тоже в чём-то обвинили и сожгли. Сыну его тогда было тринадцать, и его забрали в наш орден — потому что в живых не осталось ни одного родителя; приёмные в этом плане не считаются. Он очень тосковал по дому, а ему достался понимающий куратор, и вот он его иногда ненадолго отводил к родным. Неофициально. Они жили недалеко отсюда.
— Ну это хорошо говорит о мачехе с Щукой, раз пацан по ним скучал, зная, что они ему не родные, — проворчала я и задумалась, не была ли привычка единственной причиной.
Страшила посмотрел на меня искоса.
— Куратор Щуке объяснял, что наш орден даёт реальную возможность продвижения по карьерной лестнице. У нас неважно, кем были твои родители и ты сам; став воином-монахом, можно пробиться в так называемую элиту.
— А раз в орден можно попасть, только если умерли оба родителя, значит, и матери Щуки тоже не стало.
Страшила коротко кивнул.
— У них в доме нашли какие-то еретические или колдовские книги, и её казнили. А когда Щуку стали прочить в магистры, начали ходить слухи, что книги эти нашли не просто так, что у него изначально была цель попасть в наш орден и продвинуться, для чего он и написал донос на собственную мать.
— Трансцендентально, — одобрила я.
— Ничего трансцендентального, — сквозь зубы возразил Страшила. — Обычная грязь, которая выливается завистниками на тех, кто успешен и популярен. Про него чего только ни плели: и что он незаконный сын Луковки, прошлого нашего магистра, и чёрт знает что ещё. И все эти разговоры начались года три назад, когда поняли, что именно Щуке быть новым великим магистром: тебе тут ничего не кажется странным? А в ордене он к тому времени находился уже давно. Считай сама: Щуке сейчас двадцать семь…
— Сколько?!!
— Двадцать семь. Магистром он стал два года назад. А в орден попал в тринадцать лет, почти в четырнадцать.
— Ты уверен, что двадцать семь? — уточнила я растерянно. — Великий магистр — орден военного монашества — элита — и двадцать семь лет? — Страшила кивнул и не без гордости улыбнулся. — Да он в крайнем случае на тридцать с лишним выглядит, а иногда и на сорок! Хотя я «на глазок» плохо определяю. Я бы и про тебя не сказала, что тебе семнадцать. Двадцатник — как минимум. И то ты часто поступаешь, как муж, умудрённый годами.
Я хотела ещё добавить: «А иногда — как сущий ребёнок», но сдержалась: муж, умудрённый годами, залился краской от удовольствия и отвернулся.
— Вы, наверное, взрослеете раньше нас, — заметила я. — А как у вас великим магистром-то стать? Это выборная должность али как?
— Не знаю.
— А ты узнай, — приказала я. — Чтобы мне тебя сделать великим магистром, надо ж понимать примерный порядок действий.
— Если вдруг мне станет грозить подобное, я в столовой произнесу какое-нибудь страшное богохульство, — мрачно сказал Страшила. — Пусть уж лучше сожгут, чем брать на себя такой крест.
— Бе-бе-бе! — разозлилась я. — Как же скверно, когда у человека нет амбиций!
— Всё, помалкивай.
Страшила снова повесил меня за спину, взял казённые ножны, и мы отправились отмечаться. Квест завершили успешно, артефакт доставили, никто нас не видел. Ну, почти никто. Всего одно не в меру ретивое село и вороватый болтливый беглый ювелир.
Бритоголовые у двери явно беседовали о чём-то весёлом: они негромко хохотали, прикрывая рты ладонями. Страшила подошёл к ним, и они мигом приняли торжественный и даже грозный вид.
— Номер 60412, приказано явиться без прошения.
Бритоголовые пригвоздили взглядами пустые ножны в руках Страшилы.
— Да-да, в курсе, руки только вымой.
Они педантично сличили отпечатки пальцев, ещё раз уточнив номер. Потом один из них заглянул в мрачную каморку великого магистра и через полминуты жестом пригласил нас заходить. «Двадцать семь лет, — подумала я с искренним изумлением и тут же укорила себя: — Я вот индульгировала всю жизнь, а мужик енотовые хвосты отменил».