Страшила вошёл и слегка поклонился, хотя Щука и головы не поднял при его появлении.
— Меч кандидату доставлен, — отчитался мой боец и положил на краешек стола пустые заплечные ножны.
— Отлично, — похвалил Катаракта, не глядя на нас. — Эксцессов не было?
— Не было.
Я невольно перебрала в уме все наши выкрутасы, начиная с момента, когда мы волокли Серу в поселение, бросив бесценный меч в лесу, и заканчивая тем, как чуть не проворонили кандидата, выручая Мефодьку. Никак нет, товарищ магистр, эксцессов не было…
— Хорошо, — хмыкнул Щука. — Теперь ступай к себе и напиши прошение насчёт распределения; принеси сюда, и я сразу завизирую.
Страшила чуть выпрямился.
— Святой отец Катаракта, я всё же от распределения отказываюсь. Останусь, как мой куратор, на девятой ступени.
«Вот теперь точно мною будут убивать антитеистов, — подумала я угрюмо. — Эх, не стоило прямо говорить Страшиле, что я его в великие магистры протащу… заболтала бы лучше попробовать потихоньку: восьмая ступенька, седьмая… а там ему деваться некуда было бы!»
Магистр, похоже, удивился — даже поднял голову.
— Простудился в лесу? — спросил он неожиданно и, поясняя вопрос, прикоснулся к своему лицу.
— Да уж почти выздоровел, — бодро возразил Страшила. — Ещё в лесу и начал лечиться: мне Дина подсказала мысленно, что делать.
Катаракта, склонив голову набок, смотрел на нас с искренним весельем, явно сдерживая смех. Я тоже оценила юмор ситуации: нас только что посвятили в страшную тайну ордена, откуда берутся мечи; мы лично отнесли меч другому кандидату, выступив в роли провидения; а теперь роняем намёки, что мы-то не такие, как все.
— Принять помощь от меча воину не возбраняется, — торжественно подтвердил Щука. — А так сам не лечись, иди в больницу. Насчёт распределения… Попробуй хотя бы: ты ведь не знаешь, от чего отказываешься.
— Да не место мне в департаменте, святой отец Катаракта, — виновато отказался Страшила. — Кто я такой, чтоб туда идти… Я, в отличие от моего куратора, даже книжки терпеть не могу. Как это говорят: всяк сверчок знай свой шесток… и я свой потолок знаю.
— Кто тебе внушил подобные убеждения? — резко спросил магистр. — Потолок этот в мыслях у тебя и больше нигде, ясно? Я не знаю, где предел развития любого из вас, а ты, стало быть, знаешь?
«Истину глаголете, товарищ великий магистр! — возрадовалась я. — Вправьте ему мозги, а то я одна не справляюсь! Заладил про свои лимесы, как попугай, будто свет на них клином сошёлся!»
— Виноват, — смиренно сказал Страшила. — Но в департамент всё равно не готов идти.
Катаракта шумно вдохнул через нос.
— Время у тебя ещё есть, — напомнил он. — Вплоть до конца этого месяца ты вправе подать прошение. Я бы тебе рекомендовал как следует поразмыслить. И если передумаешь, не стесняйся: в том, чтобы изменить своё мнение, нет ничего постыдного.
Я влюблённо посмотрела на магистра. Страшила молча повёл надплечьями.
— А если всё же нет, ты, возможно, имеешь какие-то пожелания? Хочешь, чтобы тебя направили в определённое место? Или предпочёл бы оставаться в распоряжении ордена и жить здесь?
Теперь пора! Царица спрашивает, чего хотите! Взять быка за рога, сказать, что хочешь жить в монастыре, и тогда не придётся никого убивать!
— Я всегда в распоряжении ордена, — хмыкнул Страшила и слегка поклонился. — Пожеланий не имею.
Я чуть не зазвенела от досады. Что за глупая страсть к красивым жестам? Дают — бери!
— Ну хорошо, — тоже хмыкнул Катаракта. — Свободен.
Если бы не молодые уши двадцатисемилетнего магистра, я бы заорала Страшиле на высокой частоте, что надо не упираться, подобно барану, а озвучить, чего хочешь, раз прямо спрашивают. Что это за тупое воландовское «никогда и ничего не просите, и в особенности у тех, кто сильнее вас»? Люди мысли читать не умеют, пока ртом не скажешь, что надо, никто ничего сам не предложит и не даст!
Страшила тоже не умел читать мысли и не слышал скрежетания моих воображаемых зубов, так что спокойно развернулся и вышел.