Я задумалась, не заорать ли ему в пустом коридоре, чтобы он немедленно воротился, поклонился рыбке, то бишь Щуке, и сказал, что передумал. Но ведь здешним бюрократам всё равно понадобится заявление от нас, так что можно отложить препирательства до возвращения в комнату.
Пока мы шли по коридорам, я обдумывала услышанный разговор.
Вообще стиль общения великого магистра однозначно располагал к себе. И это было очень удачное решение: если ты вежлив с людьми, которые находятся у тебя в подчинении, они начинают воспринимать тебя с приязнью и уважением. Понятно, что магистр при всём желании не смог бы поговорить лично с четырнадцатью тысячами воинов-монахов или сколько их тут, но даже такие спорадические беседы неминуемо должны были сформировать ему вполне однозначный имидж. Особенно с учётом его преобразований, восхваляемых Страшилой.
Нет, но почему мой боец так наплевательски отнёсся к предложенному ему варианту?
Страшила закрыл за собой дверь, положил меня в держатель и отошёл к окну.
— Дина, ты не обижаешься?
— За что? — сухо осведомилась я.
— Ну ты же хотела, чтобы я пошёл в департамент.
— Мало ли что я хотела! Жизнь-то ведь твоя, боец. Тебе и решать, как ты её проживёшь. Ты выбор сделал — молодец.
Страшила повернулся и посмотрел на меня.
— Ты не злишься?
— Злюсь. Какого чёрта ты отказался оставаться в распоряжении ордена и жить здесь? Я думала, ты согласишься, и нам не придётся убивать антитеистов и еретиков. А ты что? Военной славы возжаждал?
— То есть ты бы хотела, чтобы я прятался в монастыре, пока другие защищают республику? — вспылил Страшила.
— А это меня не волнует, — не стесняясь, признала я. — Меня на данный момент заботит только то, что тебе может понадобиться кого-то мною убивать. И я резко против такой перспективы.
Страшила задумался.
— Дина, но ты, значит, хочешь, чтобы я отсиживался в безопасном месте, пока другие будут сражаться? — снова спросил он, с упрёком глядя на меня. — Чтобы я прятался за чужими спинами?
— Минутку! А тот же Цифра, по-твоему, прятался, когда стал куратором?
— Так ведь я никому не куратор, — напомнил Страшила. — К тому же и Цифру отзывали года три назад, когда я только начал переписывать Великую священную. В столице были волнения… многих тогда туда бросили.
— Картина Репина «Не ждали». У вас нелояльная столица? Можно с этого места поподробнее?
— Нет, потому что я сам не знаю. Цифра не любил рассказывать, а мне с подготовкой к экзамену было не до того, чтобы расспрашивать.
Я помолчала.
— Ну вот, теперь ты обиделась, — с досадой сказал Страшила.
— Да не обиделась, а ищу решение проблемы! — возмутилась я. — Мне не хочется делать тебя уклонистом, но и резать антитеистам глотки я тоже не хочу. Соображаю, можно ли что-то предпринять, не устраивая глобальный кипиш.
Особенно если я сама не знаю, как тут поступить. Хорошо было бы, если бы у того же Дюрандаля проснулись гуманистические наклонности, и он бы начал читать Роланду мораль: убивать из-за конфессиональных различий плохо, сиди дома! Если бы подобным образом поступали все мечи, может, и сработало бы, а так я действительно предлагаю моему бойцу подставлять вместо себя других.
— Кипиш… хорошее слово, — хмыкнул Страшила. — Ёмкое.
— Это феня, там иначе не бывает, — подтвердила я.
— Феня?
— Блатной жаргон. Позже расскажу, может, пригодится, — я невольно развеселилась, — вот попадёшь к нам в следующей жизни, а у нас в стране от тюрьмы и сумы никто не застрахован. На соседних нарах могут сидеть матёрые отмороженные уголовники и какие-нибудь вольнодумные профессора с уклоном в толстовство. А рядом с ними — Александр Маринеско.
— Маринеско? — удивился Страшила, достаточно слышавший от меня об «С-13», «Густлове» и «Штойбене».
— Тот самый, — подтвердила я. — Посадили как расхитителя социалистической собственности. Он тогда работал в Институте переливания крови и не поладил с вороватым начальством. Привлекли его за раздачу коллегам списанных за ненадобностью, — я выделила голосом эти слова, — торфяных брикетов и за присвоение списанной же железной кровати. Причём от других сотрудников суд держался в тайне.