— Ты говори, у нас времени много.
— Теперь меньше, чем я думала, — проворчала я, намекая на его отказ остаться в монастыре, и не удержалась от грустного звона. — Ладно, я пока не знаю, как тут можно поступить. Поэтому — да будет так. Не хочу крови и убийства, но и ты тоже прав. Буду решать ad hoc.
— Дина, ведь убийство бывает разное, — серьёзно отозвался Страшила. — Это же не ради грабежа или забавы. Убийство врага своей страны — ты же сама признаёшь, что и в твоей истории люди, которые на него шли…
— Признаю, — резко перебила я его, — но это — в истории! Значит, нельзя тогда было иначе, не готовы люди оказались к мирному разрешению конфликтов! А я — человек двадцать первого века, мне хочется верить в то, что мы повзрослели!
— Это вы повзрослели, — тихо сказал Страшила. — А мы-то — нет.
— И мы не повзрослели, — отозвалась я сухо. — Как решали конфликты первобытной дубиной, так и продолжаем. Но разве это разумно? Разве умно считать, что «не может быть настоящих друзей без настоящих врагов, что если мы не ненавидим того, кем мы не являемся, то не можем любить того, кем мы являемся»? Эту гнусную идеологию называют старыми истинами, которые мы, видите ли, вынуждены с болью открывать заново после веков сентиментального лицемерия. Видишь, как славно? Только бы расчертить всё на своих и чужих! Тупой двоичный код! А знаешь, как там дальше? «Те, кто отрицает эти истины, отрицают свою семью, своё наследие, своё право по рождению, самоё себя… И таких людей нельзя с лёгкостью простить». Да кто им дал право меня прощать? Только я наделяю людей этим правом! А меня мнение оголтелых нациков волнует меньше, чем мнение амёбы в Марианской впадине! Иди отсюда, не доводи меня до греха! Ступай поешь наконец, ты же голодный. А потом — в больницу, тебе надо лечить лицевой нерв. А у меня и нервов-то нет.
— Ну и как я уйду, Дина? — хмуро поинтересовался Страшила. — Тебе же плохо.
— Да кому сейчас хорошо-то? — огрызнулась я. — Нормально мне, бывает и хуже. Некоторым людям холодно, голодно и больно, а мне — нормально. Приемлемо.
— Давай так: выговорись и не думай больше об этом.
— Это невозможно выговорить до конца, золотой мой. И я не думаю ни о чём таком, о чём не думала бы раньше. Всё, марш в столовую, у тебя иммунитет ослаб в том числе из-за голода. Положи меня под ёлочку, я хочу поразмыслить. И ступай лечись, ты мне нужен здоровым. Нет, ты мне всяким нужен, но если можно здоровым, то лучше здоровым. Иди. Иди. Иди. Я буду повторять это, пока ты не уйдёшь. Кру-гом — шагом марш!
Страшила наконец ушёл, а я, недолго думая, принялась сочинять стихи. Делать это в уме было довольно сложно, но в этом и заключалась моя премудрая идея: заставить себя удерживать в памяти уже сочинённые строчки, которые таким образом вытесняли все прочие мысли.
Прямо ко мне склонялась еловая ветка с шафрановыми звёздочками цветков, из окна тоже лился звёздный свет — хотя и очень слабый… и, разумеется, стихи я сочиняла о звёздах.
Метафоры: девятнадцатый день первого зимнего месяца
— О, соколичек мой, наконец-то! — с искренней радостью воскликнула я, когда Страшила вошёл в комнату и запер за собой дверь. — Ну что тебе сказали, боец?
— Сказали, ничего страшного, бывает такое с этой слабой смертной оболочкой, — с юмором отозвался Страшила и, наклонившись, поднял меня на руки. — Ты как?
— Хорошо, — удивилась я его вопросу. — Я стихи сочиняла.
— Стихи?
— Ага. Делать нечего было. Прочитать? Как говорится, внимает он привычным ухом свист, марает он единым духом лист, потом всему терзает свету слух…
Страшила внимательно смотрел на меня. Я чувствовала некоторую неловкость, что навязываю ему свои вирши, но потребность потерзать кому-то слух была слишком велика.
— Ну прочитай, — ответил он нерешительно, как будто опасаясь чего-то.
— Критиковать, товарищ Петроний, можете свободно, — предупредила я. — Лично я всё равно считаю себя гением, и никакие замечания не изменят моего мнения. Знаешь, кто-то сказал, что истинный человек искусства как птица: чирикает на любой ветке, где вздумается, и вечно принимает шум листвы за аплодисменты.
Я сымитировала звоном откашливание.
— Из-за гор выскакивает солнце и бежит по небу, как шальное; сердце плазменное в нём, как в марафонце, бьётся — старое, усталое, больное. Проклиная бога, рок, кометы, метеоры, водород и гелий, солнце волочит свои планеты, раз за разом их таща сквозь перигелий. Разбивая в прах пространство, оно мчится и беззвучным криком вечность оглашает: дать ему на миг остановиться солнце мёртвый космос умоляет. Но молчит Вселенная глумливо, лишь другие звёзды отвечают: слышно иногда их вой тоскливый, когда скорбь они со светом излучают. В мёртвом вакууме звёзды — чужестранцы; солнце тщетно сдерживает стоны. Оно плачет, и протуберанцы в пустоту летят с его короны.