Я похвалила себя за то, что запомнила всё наизусть. И задумалась, как можно переделать слово «графоман», чтобы оно отражало, что стихи я не пишу, а именно сочиняю в уме.
— Если тебе смешно, то можешь смеяться, — добавила я. — Мне всё-таки ещё только двадцать, и я имею законное право сочинять подобную лирику. Подмешать в то, что хочешь передать, метафор, символов, запечь в рифме — и вуаля! — какая-никакая, но пицца. Кому-то опилки, а кому-то, как Рахметову, вкусно. Да знаю, боец, знаю, что не Бродский я.
— Как-то не смешно.
— А мне вот смешно, — ехидно отозвалась я. — Ну какую скорбь со светом излучает звезда? Она жизнь дарит, радость, тепло! Батя Ричарда Фейнмана учил, что всё на Земле — благодаря солнышку, а он ух какой умный мужик был! Наверняка солнцу нравится скорость, на которой оно несётся! Сочиню когда-нибудь стихи про Солнце-байкера, который наслаждается свободой и при этом знает, что разогнался и не может повернуть. Ты ведь понимаешь, что Солнце не может повернуть? Потому что его, во-первых, держит на поводке орбита, а во-вторых… — я понизила голос и добавила заговорщицким шёпотом: — Оно неодушевлённое.
Страшила, как я и надеялась, невольно улыбнулся.
— Часть слов я не понял, — признался он. — Что такое протуберанцы?
— Сразу бы спросил! — возмутилась я. — Ты когда-нибудь видел полное солнечное затмение? Не частное, а именно полное.
— Полное солнечное — не видел. Лунные видел.
Я максимально кратко объяснила, что протуберанцами называют плазменные образования в солнечной короне, которые, вероятно, возникают из-за конвекции вещества в звезде.
— Просто во время полного затмения видно солнечную корону — и их тоже. А вообще я считаю протуберанцы слезами солнца, — не без ехидства добавила я, и Страшила рассмеялся. — Что тебе в больничке-то посоветовали? А то лезу со своей графоманией и просветительством… Жить будешь?
— Буду, Дина, — заверил меня Страшила со смехом. — Травок каких-то дали, велели заваривать. Массаж делать, как ты и сказала, чтобы разминать застывшие мышцы.
— А спать побольше не велели? — елейным голосом осведомилась я.
— Нет, но это я и так осуществлю, — пообещал Страшила.
— Вот и правильно, а то уже утро скоро. Спи и радуйся, что можешь спать. Некоторые вот не могут. Вынуждены только стихи сочинять по ночам и мудрствовать.
Страшила рассеянно кивнул и потрогал лицо. Потом он, к моему изумлению, достал из кармана небольшое зеркальце и недовольно помял щёку, глядя в него.
— Очень жутко выглядит? — поинтересовался он, не скрывая досады.
— Это ты прихорашиваешься, что ли? — квакнула я. — Возлюбленную решил себе найти по заветам Мефодьки?
— Да ну тебя, — с досадой проворчал Страшила и принялся яростно разминать щёку.
— Во-от, — плаксиво отозвалась я. — Для начала послал свой верный меч к чёрту. А что будет потом, когда какая-нибудь местная красавица положит на тебя глаз и влюбит в себя? Выбросишь меня на свалку истории покрываться ржавчиной?
— К чёрту я тебя не посылал, — заметил Страшила.
— О, это вопрос времени, — ехидно предрекла я. — Влюбишься — и пошлёшь. Да я шучу, боец. Слушай, а тебе какие девушки нравятся? Брюнетки, блондинки, рыжие?
— Вы что сегодня, все сговорились, что ли? — вспылил Страшила и закрыл глаза, явно пытаясь справиться с собой.
— У нас тайный сговор с тем ювелирчиком, — подтвердила я. — Да ладно тебе, не обижайся. Ты просто устал, ложись спать.
Страшила кивнул и принялся раздеваться.
— Чего ты вообще переживаешь по поводу пареза? — разглагольствовала я тем временем. — Можно носить чёрную повязку наискось, как у пирата или Айсмана в фильме. Это очень даже круто выглядит. Если бы у тебя был лагофтальм левого глаза, можно было бы делать косплей на древнеегипетского бога Гора. Ему в своё время выбили левый соколиный глаз, так называемый Уаджет, но он восстановился. А я буду изображать Тота, бога мудрости и знаний, который оказал тебе первую медицинскую помощь.