Страшила закрыл лицо руками, укоризненно качая головой и в то же время смеясь. Я представила себе его с соколиной головой, как часто рисуют Гора, и тоже не смогла сдержать смеха.
— Что ты меня всё время с богами какими-то сравниваешь, это кощунство, — упрекнул меня мой боец.
— Ха! — отозвалась я самоуверенно. — Я ни в одного не верю, это кощунство посерьёзнее! Хочу — верю, хочу — нет, хочу — ем их на обед.
Страшила поперхнулся от неожиданности.
— Ты меня не буди тогда, — попросил он, улёгшись. — А то я что-то вымотался с этими гуляньями по лесу.
— Нет проблем.
Мой боец спал шестнадцать часов без просыпу — и проснулся только незадолго до полуночи.
— Девять уже? — изумился он и ошалело уставился в окно, где цвет неба явно не был похож на утренний или дневной.
— Девять вечера, — подтвердила я с мягким ехидством. — Да ладно уж, ты устал и болен. Сон полезен для здоровья.
В порядке исключения и в рамках лояльности я не стала шутить про сурков и медведей в берлоге.
Страшила поднялся, неохотно размялся и поморщился.
— Знаешь, всё равно как-то в сон клонит, — заметил он смущённо. — И голова болит.
— Бедняга… — посочувствовала я. — Ну ложись спать. Я бы тебе, правда, посоветовала сходить в столовую. Она ж у вас круглосуточная.
— Ага, — зевнул Страшила; он сонно потёр виски, а затем с досадой помял щёку. — И надо ещё к Иконе зайти.
Секундант: двадцатый день первого зимнего месяца
— С Иконой на десять на завтра договорился, — сказал мне Страшила, вернувшись, и судорожно зевнул. — Ты тогда разбуди в девять утра, если вдруг сам не проснусь к тому времени. Моль небесная, как же бесит эта щека…
Он злобно потёр скулу.
— Терпи, боец, атаманом будешь. Воспринимай её как ранение в бою.
— Таких мерзких ранений не бывает, — проворчал Страшила и случайно прикусил язык.
Он снова заснул, а я принялась сочинять в уме незамысловатую лирику. Из серии: «Скажи три раза слово «да», оно не станет словом «нет»; но если скажешь ты: «Да нет», то слово зла, «нет», победит, и утвердительное слово оно в частицу превратит».
Потом я раздраконивала свежесотворённую виршу по пунктам и получала своеобразное удовольствие.
Страшила проснулся в семь часов и сладко потянулся.
— Я проспал оранжевые звоны, — с некоторой насмешкой протянула я, — а когда вскочил под смех листвы, юный день уж нёс по небосклону полное лукошко синевы. Он приветно помахал рукою и обрызгал утренней росой; и заулыбалось всё живое в очереди к бабушке с косой.
— Душевно, — признал Страшила.
— Выспался?
— Угу, — с удовольствием кивнул Страшила и прищурился. — Семь только? Знаешь, пойду сейчас на завтрак, как раз усвоится к тренировке.
Знатно же он изголодался во время этого дикого похода в лес.
— Ты бы поговорил со мной, — проворчала я, глядя на то, как он пьёт свой адский настой. — Мне общение нужно, я у тебя тут зачахну.
— Да ты скажи, что нужно, я сделаю, — удивился Страшила.
— Столовую вашу мне покажи, — придумала я. — А то скучно. Хочется новых впечатлений.
— Нет, Дина, — решительно отказался Страшила, затягивая шнурок. — В столовой тебе делать нечего. У нас, виноват, иногда ведутся разговоры, которые девушке слушать не годится.
— Да я москвичка двадцать первого века с доступом в интернет! — начала гнуть пальцы я. — Наши офицеры на крыльце за сигареткой такое обсуждали, что тебе и не снилось! Что я там у вас не слышала?
Страшила не стал вступать со мной в дискуссию и просто покачал головой. Вообще-то наши сплетники меня довольно сильно бесили. Окно в НИИИ, где мы жили, располагалось рядом с крыльцом, и всю дрянь вместе с сигаретным дымом затягивало в комнату. Закрытая же фрамуга служила препятствием исключительно для дыма и притока кислорода, но не для командных голосов этих похабников, а звуконепроницаемых пластиковых стеклопакетов в военном городке не полагалось. Сначала я пробовала надевать наушники и заглушать их разговоры музыкой, но меня бесило осознание, что из-за каких-то убогих сплетников я оказываю вредное давление на дорогие мне в силу многих причин барабанные перепонки. И вскоре убедила родителей переселить меня в другую комнату, окна которой выходили на противоположную сторону здания, где из звуков были шелест деревьев и шум трамваев.