Страшила вернулся, сытый, счастливый — и я умилилась душой при его виде.
Он приволок в ведре горячей воды, расстелил на полу куртку, в которой мы совершали поход, и принялся яростно чистить её щёткой. Затем сунулся в форточку за задубевшими сапогами, проветривавшимися где-то за окном, и стал драить и их.
— Дина, я после тренировки буду занят, — объявил он мне. — Мне нужно помочь кое-кому… сверить переписанный текст, это важно.
— Как это «ты будешь занят»? — возмутилась я. — Мы — будем — заняты! Возьмёшь меня с собой, и даже не спорь. В этом я могу быть очень полезна. Перед тобой непримиримая граммар-наци: я даже провожу ёфикацию в официальных документах.
— Ну хорошо, — согласился Страшила.
Тренировка, по-моему, прошла как обычно, хотя мой боец ворчал, что за неделю растерял все навыки, что куртка тяжёлая и что всех, кто завтракает до тренировки, надо гнать из ордена. Мне показалось, что ему просто захотелось побрюзжать. Ну или он набивал себе цену и нарывался на комплимент.
На обратном пути нам встретился молодой воин-монах, нёсший меч у виска; у него было необычайно умиротворённое выражение лица, как у беременной женщины, прислушивающейся к своим ощущениям, и я заподозрила, что меч у него тоже поющий и сейчас они общаются. Свои подозрения я тут же высказала Страшиле в висок и предложила проследить за этим парнем, просто чтобы иметь в виду, где он живёт; но мой ленивый боец скривился и отказался. Я на всякий случай запомнила ремень этого воина, красный с восьмиконечными звёздами и спиральками, как у магистра.
А потом мы отправились на вычитку текста, переписанного ранее каким-то несчастным ребёнком.
— Куратора его серьёзно травмировали, — объяснил мне Страшила вполголоса, шагая по коридору, — а если оставить все эти страницы до его выздоровления, то получится очень много. Он, конечно, постарается перепроверить, но такие объёмы лучше не взваливать на кого-то одного.
Мы постучались в дверь с номером 30125. Ни вопроса, кто там пожаловал, ничего — дверь почти сразу отворил мрачный мальчик с кудрявыми рыжими волосами. Приходи, тотемный волк, да уноси аллегорических козлят для посвящения во взрослую жизнь. Я для удобства окрестила этого хлопчика Рыжиком.
— Святой отец Страшила? — осторожно уточнил Рыжик.
Я едва не взвыла от смеха в голос. За то, что всё-таки сдержалась, мне по меньшей мере нужно поставить памятник!
— Святой брат, — поправил «святой отец», выразительно поморщившись; я почти задыхалась от беззвучного хохота. — Не надо этих святых отцов, чувствую себя древней развалиной.
Комнатка была стандартная, со стандартным же набором мебели: я не нашла бы и десяти отличий между ней и обстановкой комнаты Страшилы. Разве что здесь находилось целых пять ёлочек, тесно обступавших один из матрацев, и к нему же была вплотную придвинута тумбочка, на которой, как на письменном столе, лежала раскрытая примерно на половине объёмистая книга. Рядом с ней лежала другая, и скорее всего, она тоже была переписана до половины, но уже исписанные листы казались объёмнее, поэтому создавалось обманчивое впечатление, что переписчику может не хватить оставшихся чистых страниц. Я помнила, что здесь необходимо переписывать книгу так, чтобы каждая строка заканчивалась на том же слове, что и в оригинале, и вообще стремиться сделать максимально схожую с оригиналом копию.
В комнате летала пыль, особенно заметная в лучах солнца, а по полу было разбросано внушительное количество обломков восковых мелков. Рыжик сел на матрац и с ненавистью уставился на книгу. Руки у него до рукавов были перепачканы чёрной, явно дактилоскопической краской. Страшила опустился на другой матрац и выжидающе посмотрел на Рыжика.