У выхода нас уже ждал мрачный воин-монах с непокрытой головой, видимо, тоже девятой степени. И либо он давно не стригся, либо это считалось его фишкой, но волосы на макушке и затылке у него были ощутимо длиннее, чем у большинства виденных мною воинов-монахов. От этого он приобретал несколько «стиляжистый» вид.
И теперь я поняла, почему Страшила просил меня не удивляться и не пугаться: под правым глазом у молодого человека красовалось угольно-чёрное пятно, а само глазное яблоко словно бы покрывала кровяная плёночка. Я понятия не имела, где и как можно было получить подобную травму (может, это был ожог?), но смотреть на это было действительно страшновато.
Воины молча пожали друг другу руки, спустились по «взлётке» в лабиринт и остановились, причём Чупакабра принял эпичную позу, поставив согнутую правую ногу на невысокий плинтус лестницы и уперев в бок левую руку. Я чуть не рассмеялась в голос; более того, я знала, что меч этого парня зовут Роза, и мысленно добавила ему в зубы розу на длинном стебле. Мне не было видно лица Страшилы — по крайней мере, левой его, «живой», половины — но он как-то странно кашлянул. Вслух он, правда, ничего не сказал.
Заклёпки на поясе Чупакабры были хороши: ряд то ли тигриных, то ли каких-то чертячьих мордочек, с чётко прорисованными глазками, бровями, переходящими в треугольный носик, чёлочкой, остренькими ушками. Возможно, именно так неведомый мастер представлял себе морду мифической чупакабры. «Кавайно», — одобрила я.
Ветер злобно рвал ветки ёлок и довольно мерзко завывал. Страшила с Чупакаброй терпеливо ждали. Сверху спускались воины с мечами на надплечьях, некоторые зевали; один ухитрился споткнуться на лестнице и принялся крыть ступеньки таким восхитительным замысловатым матом, что я прямо-таки почувствовала благоговение.
Чупакабра стоял, повернувшись к нам в профиль, так что мне была видна левая часть его лица. И я вдруг поняла, на кого он похож — на Валерия Яранцева в молодости. Да… Валерий Яранцев… и опять же чёрта с два разберёшься, где правда. Нет, ясно, что норвежских инспекторов никто силой не удерживал, и они сами это подтвердили, а ловить рыбу в территориальных водах Шпицбергена могут граждане всех сорока двух государств-участников Парижского договора двадцатого года. Но условия ловли в России и Норвегии разные, и норвежцы утверждали, что снасти для ловли были запрещёнными, показывая в доказательство отснятый материал; со слов же Яранцева, по нашему законодательству нарушений не было. Меня смущало, что суд встал на сторону норвежских инспекторов — значит, нарушения всё-таки присутствовали, и факт браконьерства доказан? В то же время… ну не считала я российский суд самым справедливым в мире. И, чёрт возьми, сначала договоритесь о правилах лова и размере ячеек сетей, а потом уже будем судить людей за нарушения!
И тем более я не могла огульно осуждать Яранцева за пресловутую халатность на посту главы администрации Териберки. Если он был прав и тендер действительно проводился настолько неумно, то лучше уж было действительно нарушить закон, чем оставить населённый пункт в Заполярье без отопления. Можно было, конечно, и не нарушать: легко быть святым, когда не хочешь быть человечным… Впрочем, его, если я ничего не спутала, в любом случае уже давно отстранили от должности.
Чупакабра убрал ногу с плинтуса и вполне приветливо улыбнулся. Я с опаской сфокусировала взгляд: вроде монахи как монахи, на вид нормальные. Впрочем, нет, скорее ненормальные, ибо ни на одном из них не было здешнего шлема с наносником. У второго были шикарные седые волосы, причёска с выбритыми висками ему необычайно шла, и вообще этот второй, хотя и явно пожилой, отличался на редкость эффектной внешностью. «Какой обаяшка», — подумала я с восхищением. А гравировка на заклёпках на ремне этого второго была такая, что у нас за неё ему отвесили бы пару лет: стилизованные разветвлённые ветки молний чередовались с аккуратными четырёхлучевыми свастиками.
Происходило всё с изрядной долей пафоса. Страшила и второй секундант торжественно пожали друг другу руки, назвав при этом свои номера и прозвища. Второго секунданта звали Рябиной, и не исключено, что прозвищем своим он был обязан не дереву, а россыпи оспин на щеках. Затем пожали друг другу руки собственно поединщики, и я узнала, что шикарного седовласого воина зовут Грозой (номеров я не запомнила, поскольку непосредственно происходящее интересовало меня больше). Причём они с Чупакаброй явно уже были знакомы, из чего я сделала вывод, что церемония представления носит чисто ритуальный характер. Хотя нет: Страшила же сказал, что не знает этих монахов.