Я полагала, что подножка должна вызвать у обоих секундантов вопль возмущения. Но Страшила всего лишь уважительно похлопал в ладоши; Рябина мельком глянул в небо и снова о чём-то заговорил, не переводя дыхания.
Чупакабра перехватил меч одной левой рукой, а правую протянул Грозе и помог ему подняться. Тот отряхнулся, и они как ни в чём не бывало продолжили сражаться.
— А это нормально, что ли, что подножка? — недоумевающе прошептала я.
— Конечно, — тихо отозвался Страшила. — Гроза просто слишком стремится к отведению клинка противника. А ему не надо было так подпускать его к себе. А вот сейчас он мог бы в соединении вырвать у Чупакабры меч. Видела — он слишком мягко держал, даже со стороны заметно было…
— Что, и вырывать можно? — поразилась я.
— А почему же нет? — ответно удивился Страшила.
— Гхм… логично. Подожди, так прикасаться же к мечу нельзя!
— К эфесу-то при необходимости допустимо, — шёпотом пояснил Страшила, — особенно рукой в перчатке; тренировочные очень часто вырывают. У них у обоих личное — вообще нехарактерно для первой тренировки, но это их дело.
— А ты почему не вырывал никогда мечи?
— Да оставь ты меня в покое! — с неожиданной яростью крикнул Страшила.
Я думала, это он мне, и вконец растерялась, но нет: мой боец обращался к Рябине. Я поняла это, только когда он брезгливо отряхнул рукав; видимо, Рябина довёл-таки Страшилу до белого каления своей неудачной манерой устанавливать доверительные отношения с собеседником.
— Ещё раз ты до меня дотронешься, я с тобой по-другому разговаривать буду! — прошипел Страшила.
Я всё ещё не понимала, в чём дело, и только увидев, что Рябина покраснел и смутился, наконец догадалась и откровенно развеселилась.
— Вы, молодой человек, нетолерантны, — ехидно прошептала я Страшиле. — Это нехорошо. Вы ущемляете права меньшинств.
Он, конечно, меня не понял.
— Я толерирую таких, как он, хотя и не обязан этого делать, — отозвался Страшила сквозь зубы. — Но это не означает, что я должен молчать, когда оскорбляют лично меня. По-твоему, я нетолерантен?
Мы говорили с ним словно на разных языках; я не совсем уловила смысл самой реплики. Меня удивило незнакомое слово «толерировать». А ещё у меня в памяти завертелась чудо-присказка дяди Серёжи: «Никто никому ничего не должен, кроме взаимной любви», которая, процитируй я её в этом контексте, прозвучала бы настолько недвусмысленно, что я чуть не засмеялась вслух. Вообще, если разобраться, ничего особенного я в поведении Рябины не видела. «Ну, потрогал человек тебя за рукав — что такого-то? — кротко подумала я. — Боря Моисеев, может быть, тоже не удержался бы. Наверняка геи уважают людей с комплекцией Страшилы… толерируют их, — на этом месте я едва не прыснула. — А может, его ткань заинтересовала».
— А это, по-твоему, оскорбление? — осведомилась я, справившись с буйным весельем. — По-моему, ты ему просто понравился…
Страшила мрачно глянул на меня через надплечье.
— Это не по-моему, а совершенно точно — оскорбительное отношение, — произнёс он холодно, и больше мы до конца боя не разговаривали; и Рябина, на удивление, тоже молчал.
Потом почти одновременно явились Икона и незнакомый воин-монах, похожий на Белу Куна, но с очень добрыми глазами. Чупакабра с Грозой торжественно вложили мечи в ножны и пожали друг другу руки; я прикинула, что по идее теперь должны обмениваться рукопожатием секунданты, и мысленно взвыла при мысли о том, что будет. Однако Страшила абсолютно безмятежно протянул Рябине руку. «Вот она, подлинная толерантность», — елейно провозгласила я про себя и чуть не хрюкнула вслух.
Рябина, прямо как персонажи Льва Толстого, перемешал два языка: когда они со Страшилой пожимали друг другу руки, он сначала быстро произнёс что-то по латыни, а потом добавил, тоже очень тихо:
— Тебя же ведь тоже загребут, если донесёшь…
— Доносчиком никогда не был и начинать не собираюсь, — ответил Страшила презрительно и, отступив на шаг, повысил голос: — Завтра в это же время — или вам уже не нужны будут наши услуги?
Рябина действительно был какой-то странный: он отвернулся, его такие вопросы не интересовали. Чупакабра и Гроза переглянулись.