Невнятный шум доносился от небольшой толпы, заполонившей внешнюю сторону примонастырской и близлежащие кольцевые улицы. Причём когда ослы проходили дальше, люди не смотрели вслед хвостам, а кидались в обход по поперечным улочкам и второй кольцевой, бегом обгоняли ослов и чинно становились снова, чтобы ещё раз посмотреть, как мимо них медленно прошествуют два осла. Судя по отработанности этой техники, которую местные использовали, чтобы не упустить ни одной детали из действа, применяли они её постоянно; с шестого этажа монастыря казалось, что словно бы по системе сообщающихся сосудов медленно переливалась цветная вода.
«Вот же не лень людям бегать туда-сюда! — поразилась я. — Хотя у них тут, наверное, почти нет развлечений…»
Я не удивилась бы, если бы те люди, внизу, бросали на снег под копыта ослов цветы или какие-нибудь ветки. Пальм тут не росло, но, в конце концов, были ёлки. Однако они просто глазели. А вот из окон монастыря — и мы со Страшилой прекрасно это видели — на всадников выливали местный настой. Не вытряхивали иголки и кусочки коры, как обычно, а выплёскивали почти полные стаканы — с силой, с явным расчётом окатить людей на ослах.
Я ошалело смотрела на это непотребство. Может, это приравнивается здесь к благословению? Кропят же у нас святой водой!
По-моему, ослам такое благословение не нравилось: я видела, как они трясут головами. Мне стало жаль ослов и мокрых как мыши бритоголовых: выплёскивающийся настой попадал и на них, хотя целились явно в другие объекты.
— Боец, ну-ка расшифруй, что происходит?
Страшила улыбнулся.
— Ничего особенного, — сказал он безмятежно. — Разве происходит что-то необычное?
— Вообще-то да, — скептически заметила я. — Обычно-то вы чаёк пьёте, а не выливаете в окно.
Я никогда не видела взрослых людей верхом на ослах, и это показалось мне каким-то извращением. Особенно мне было жалко ослика под упитанным мужиком в длинном синем плаще: по моим ощущениям, он чуть ли не падал под этой грузной фигурой. Синеплащник зачем-то поднял голову и посмотрел на монастырь, меряя его ненавидящим взглядом…
— Господи! — вырвалось у меня. — Да это ж наш бывший генпрокурор, министр юстиции! Одно лицо, век свободы не видать!
— Да? — промычал Страшила и бросил на меня какой-то странный взгляд.
— Пусть из меня сатана себе трубку сделает, коли вру я! Слышь, боец, кто этот жирный в синем?
— Да я тебе верю, — неохотно произнёс Страшила. — Не знаю, как насчёт юстиции, но даже если бы я не знал, что должен приехать генеральный прокурор — синюю одежду такого покроя однозначно носит только он. И по описанию — явно он, хотя я никогда раньше его не видел.
— М-да, — мрачно звякнула я; мне не очень понравилось это странное совпадение. — А интересно, характеры у них схожи? Ваш справедливый? Принципиальный? Взятки берёт?
— Справедливый, — безмятежно согласился Страшила. — Принципиальный. — Он взял с тумбочки давно остывший стакан и явно чисто для вида отхлебнул глоточек. — Ну, моль небесная, пить это невозможно.
Он крепко перехватил стакан правой рукой, подняв меня левой повыше, чтобы было лучше видно. И когда ослы поравнялись с нашим окном, он хладнокровно, почти не размахиваясь, выплеснул настой вместе с еловыми иголками из стакана — с такой силой, что брызги полетели и на бритоголовых, и на Генпрокурора, и на другого всадника, в куртке очень красивого бледно-изумрудного оттенка. Он ехал, не поднимая головы, и лица его я не видела.
— Это богемщик, в зелёной куртке? — уточнила я, и Страшила кивнул.
Мы проводили процессию взглядами. Почти из всех окон по ходу движения выплёскивали чай, я слышала смех. «Гражданская активность», — подумала я с завистью.
— Справедливый и принципиальный, — меланхолично повторила я.
— Подонок без чести, — подтвердил Страшила, не поменяв тона.
И мы оба замолчали, глядя на грузную фигуру на осле, всю в мокрых еловых иголках и ошмётках осиновой коры.
— И почему же подонок? — поинтересовалась я после паузы.
— Так о нём отзывались некоторые мои знакомые, — неохотно сказал Страшила. — Был довольно крупный бой, в котором они участвовали, и он тоже туда приезжал… с определённой целью. Говорили те, которые не стали бы лгать.