— А что это генпрокурору понадобилось на поле брани? — спросила я с сомнением.
— На поле брани его и не было, — сухо отозвался Страшила. — От него никто ничего и не требовал, он же не в нашем ордене. Правда, после боя началось беззастенчивое восхваление доблести, якобы проявленной им в сражении, прямо напротив воинов-монахов, только что сражавшихся и видевших, как их друзья сражались и погибали, причём все знали, что он даже из кущи не выходил.
— Прости, откуда?
— Из кущи. Ну, из… из… шатра, палатки.
У меня создалось неприятное впечатление, что Страшила произносил эти слова в первый раз в жизни и ещё и недоверчиво прислушивался к звучанию, как будто не до конца веря, что действительно выговаривает их. Я списала эту иллюзию на выкрутасы собственного сознания.
— Райские палатки, — попробовала я выражение на вкус. — Не знаю, что такое куща, доверюсь тебе. Ну и что? Так всегда бывает, это норма. Идейные дурачки погибают, а кто-то стрижёт купоны. Не рассказывала тебе, как в Анголе наши генералы присвоили часть наград, подготовленных кубинцами для непосредственных участников обороны Куито-Куанавале? расскажу ещё. К тому же, может, он в этой куще разрабатывал план сражения, руководил…
— Дина, он во время сражения нарушал, извини за грубость, седьмую заповедь с малолетками, даже не скрывая этого, и все это знали прекрасно! — вспылил Страшила и резко отвернулся. — Виноват.
— Это, дорогой мой, самый деликатный эвфемизм, а не грубость. Ну, про нашего я, к счастью, такого не слышала. Но повторюсь: это норма. Нет справедливости на этом свете, и нет смысла её ожидать. А ваш, видишь, какой умница: и слава ему, и малолетки, и жизнью рисковать не надо. Вы ему просто завидуете.
Страшила возмущённо заломил брови, и как раз в этот момент из какого-то окна вместе с настоем вылетел стакан (уж не знаю, нарочно или случайно). Он просвистел в воздухе сверкающей молнией и попал бы в человека в бледно-изумрудной куртке, но сразу двое бритоголовых восхитительными по быстроте и изяществу синхронными движениями сдёрнули мечи с наплечников. Один, тут же сориентировавшись, шагнул в сторону, чтобы не мешать второму.
— Вау!! — восхитилась я, когда этот второй так ловко и непринуждённо отразил летящий стакан мечом в ножнах, как будто с детства привык играть в бейсбол хрупкими предметами посуды или как будто ему заранее было известно, когда и откуда прилетит стакан.
«Второй вариант тоже имеет право на жизнь, — подумала я ехидно, — например, если это было отрепетировано: этакая лайт-версия покушения, чтобы выставить бритоголовых из охраны добрыми полицейскими…»
Человек, похожий на генерального прокурора (я внутренне засмеялась от этой крылатой формулировки), посмотрел на осколки стакана, враждебно обвёл взглядом окна монастыря и выразительно погрозил пространству перед собой кулаками. Мы со Страшилой от души залились смехом — и вместе с нами точно море заколыхалось, шумя: кажется, хохотала вся левая клешня, которой тоже показалась невыносимо забавной эта грузная фигура, бессильно трясущая кулаками перед стеной здания.
Я думала, что громче смеяться нельзя, но поняла, что ошиблась, когда прокурор каким-то образом заставил бедного ослика скакать быстрее: ударил его чем-то? пришпорил каблуками? Половина бритоголовых непринуждённо ускорила шаг, не переходя на бег, но оставаясь со своим «объектом» вровень; у меня возникло ощущение, что они словно бы перешли на траволатор. «Вид бегущего полковника в мирное время вызывает смех у населения», — любил говорить батя. Это его утверждение мне ни разу не удалось проверить, но зато я убедилась, что вид поспешно ретирующегося прокурора действительно вызывает смех…
Второй всадник, в бледно-изумрудной куртке, не стал ускорять шаг осла и мужественно продолжал ехать с той же скоростью под дождём мокрых хвоинок и ошмётков коры. Какой-то шутник высыпал из окна явно приготовленную заранее кучу хвои — наверное, ему пришлось подмести для этого весь коридор.
— Курточка красивая, — заметила я честно, глядя вслед этому второму. — Сам оттенок. Я тоже такую хочу.
Страшила фыркнул и отвернулся, задыхаясь от хохота. Руки у него всё ещё были заняты мной, так что он не мог закрыть лицо ладонями.
— Скажешь же ты иногда, — простонал он сквозь смех. — Оттенок… Моль небесная, Дина, оттенок!