Хотя если уж чему и молиться, то солнце — лучший кандидат. Прав был отец Ричарда Фейнмана: всё движется, только потому что солнце светит. Машинка ездит по полу, потому что мальчик завёл пружину в ней, съев до этого кашу из злаков, выросших благодаря солнечному свету на Земле, сформировавшейся когда-то из звёздного вещества нашей системы. Не будет солнца — не будет ни каши, ни злаков, ни мальчика. Правда, некоторые шли дальше и верили, что Солнце движется по воле Господа; а я твёрдо полагала, что под волей Господа подразумеваются гравитационное воздействие центра Галактики и инерция.
Страшила, не скрываясь, фыркнул. Цифра молча посмотрел на меня долгим добрым взглядом.
— Ну ладно, при желании за ересь можно счесть что угодно, — сдалась я. — И тем не менее, ничего криминального в вопросе не было.
— Я тоже так думаю, — признался альбинос, — но подобные случаи лучше оговаривать со… знающими.
— Ну уж к сильно знающим я бы поостереглась обращаться. Ты же сам сказал: приклеят квазиеретичество, и что тогда? — Цифра проворчал в ответ что-то неразборчивое. — У вас ведь за ересь тоже сжигают?
— Да, если упорствовать в ней, — мрачно подтвердил тот. — У нас вообще много за что сжигают. Скажем, весь наш орден собирают из детей, у которых не стало обоих родителей, и часто это потому, что хотя бы одного из них сожгли на костре.
— Это недостаточно репрезентативно, потому что я не знаю, сколько людей у вас в республике и сколько воинов в ордене. И какова доля тех, у кого был сожжён хотя бы один родитель. Впрочем, факт существования сожжения сам по себе не очень хорошо характеризует вашу республику.
Цифра покорно кивнул.
— Сколько в ордене воинов, наверное, точно знают только великий магистр и его заместители, — сказал он. — Там и центральный монастырь, куда мы сейчас идём, и форпосты на лимесах, и воины во всех поселениях. В любом селе непременно должен быть хотя бы один воин-монах. И все они остались в детстве круглыми сиротами, и многие — потому что их родителей казнили. У меня, например, сожгли обоих родителей…
Он, судя по интонации, явно хотел продолжить фразу, добавив: «У Страшилы — …», но замолк — видимо, из деликатности. А может, он не хотел продолжать фразу, а просто у него перехватило горло, потому что он как-то нехорошо, невпопад искривил губы в подобии беспомощной улыбки; я увидела это даже в сумерках.
— Я уже сказал ей, Цифра, — заметил Страшила. — Что точно знаю, что мать сожгли. Потому что она была ведьмой.
— Сказал? — удивился альбинос.
Мне показалось, что он покосился на Страшилу с уважением.
— Ведьмой, — у меня не укладывалось это в сознании. — Слушайте, ну это же уму непостижимо. Как вы такое терпите? Ведьмы, сожжения, экзамен по Великой священной… да у нас бы народ давно поднялся и скинул церковников! — Я знала, что сильно отступила здесь от истины, но оправдалась перед собой тем, что в истории Земли хватало антицерковных выступлений, и не вина их участников, что они часто проваливались. — Провели бы секуляризацию…
— Тихо!
Я даже не предполагала, что Цифра может так кричать.
— Вот это слово… последнее… никогда не произноси. Вообще забудь его. Слышишь? И не высказывай вслух такие идеи. И не шути про Первую непорочную мать. Надо было сразу остановить тебя. Никогда такого не говори, ты услышала меня?
— Услышала, — хмуро ответила я. — И увидела. Увидела, что у вас сильно развит институт доносительства, если вы даже в лесу озираетесь, ища чужие уши.
— Это ты можешь видеть, сколько душе угодно, но вслух не произноси. Подведёшь под трибунал и Страшилу, и себя, да и меня тоже.
— Тебя-то за что?
— За то, что слушал подобные разговоры и не побежал доносить, — без улыбки объяснил Цифра. — И потом, я куратор Страшилы, так что до посвящения несу за него ответственность. Вот через день вздохну свободно.
— Хорошо, что ты бы не побежал доносить, — проворчала я. — Лучше перестукиваться, чем стучать. Все бы так поступали, глядишь, и… ладно, молчу.
— Молодчина, — искренне похвалил меня Цифра.
Он убрал еду в сумку, зевнул и расстегнул пояс, явно намереваясь наконец ложиться спать. Я присмотрелась: под широкой внешней частью ремня находился ремешок поуже, на котором была закреплена пряжка. Он, видимо, выполнял чисто утилитарную функцию.