— Эй, боец! — Страшила вздрогнул, услышав знакомое обращение, и мы с ним оба уставились на окликнувшего его подбежавшего бритоголового. — Лови!
Я ещё даже не успела сориентироваться, а Страшила уже швырнул меня под ель, ухитрившись сделать это мягко и бережно (по крайней мере, мне так показалось — всё субъективно), и поймал обеими руками брошенный ему эфесом вперёд тренировочный меч. Вот это реакция!
Я возблагодарила Вселенную за то, что не получилось, как в анекдоте: «Вась, лови топор… что молчишь, не поймал, что ли?» — и с уважением воззрилась на бритоголового, думая, какой же силищей нужно обладать, чтобы настолько лихо бросить такую вот тяжеленную штуковину. Страшила тем временем успел перехватить тренировочный меч за рукоять поудобнее, провернул, примеряясь, пару мулинетов и посмотрел на богемщика, как удав на мартышку. Я потрясла в воздухе воображаемым кулаком и пожелала Страшиле счастливой охоты.
И это была очень удачная фигура речи. Как-то я ездила на Дмитровское шоссе на открытый урок соколиной охоты, и один из соколов весьма антуражно вцепился когтями в брошенную на верёвке наживку. Мой боец сейчас очень напоминал мне того самого сокола. «Ничего себе Страшила взбесился, — подумала я с удовольствием. — Вот это скулы! Впрочем, не думаю, что он покалечит этого рептилоида. Головы он всё-таки никогда не терял».
Ради справедливости, однако, я отметила, что богемщик не поднял лапки, сдаваясь, а продолжал сражаться, даже видя, что потерял своё гнусное преимущество. Блин, у них искры от мечей полетели, я такого и не видела никогда здесь на тренировках!!
Я вдруг вспомнила, как в военный санаторий «Янтарь», где мы отдыхали каждое лето, регулярно приезжало казачье трио; в конце выступления, пока женщина пела, мужики для вида махались саблями, и от ударов летели искры, прекрасно различимые в темноте южного вечера. Это воспоминание пахло детством, и мне стало от него невероятно спокойно и хорошо.
Краем зрения я увидела, что Бронза, фыркнув, подчёркнуто отвернулся. Я не сразу поняла, к добру это или к худу, но он лукаво переглянулся со своими коллегами, качнув головой в сторону Страшилы с богемщиком, и я решила, что к добру. «Стоп, а какой из них нам помог-то? — я заскользила взглядом по бритоголовым. — А, видимо, вон тот, краснолицый. Вытирает лоб платком: устал, бедняга… Это ж он намекал нам, что, мол, нельзя принудить к поединку в неравных условиях того, кто в заведомо более слабой позиции! Так он что, выходит, бегал не доносить, а за тренировочным мечом, чтобы прекратить это непотребство? Ох, товарищ бритоголовый, простите меня, пожалуйста, — подумала я с раскаянием. — Вот так осудишь человека, не зная…»
Но вообще я уличала себя в грехе осуждения без особой искренности, ибо в душе моей царило сейчас не раскаяние, и не сочувствие к богемщику, и даже не светлое удовольствие от того, что всё хорошо, что хорошо кончается, а самое что ни на есть чёрное злорадство. Я получила чисто эстетическое наслаждение, видя, как Страшила чуть ли не выворачивает богемщику руки, которыми он уже буквально цеплялся за меч. И попыталась прикинуть, какие были бы ощущения, если бы это меня вот так сцепили у гарды с другим клинком, но решила, что в любом случае не развалилась бы. За размышлениями я чуть не пропустила самый забавный момент: когда Страшила ударил стеклянноглазого локтем в грудь. Вот это по-нашему: без излишних индульгирований — шарах! Не то что убогие формализованные дуэльки со скудоумными правилами, шесть шагов назад, три шага вперёд!
«А обсыпь-ка ты его, Алёша, мелом и подай мою палицу…» — благодушно подумала я и чуть не вскрикнула вслух, потому что Страшила в этот момент сделал какое-то странное движение: мне показалось, что он словно бы решил броситься грудью на меч этого рептилоида. Но мой славный боец знал, что делает: он просто каким-то непонятным образом оказался прямо перед богемщиком, зацепил его меч рукоятью и ухитрился так заломить ему руку, что у того даже исказилось от боли лицо. Мне, правда, было обидно, что Страшила отпустил этого негодяя, как только тот бросил меч — а сделал он это почти сразу после болевого захвата. «Накостылять бы ему по шее, чтоб впредь неповадно было! — сладострастно подумала я. — Ну ладно, так и быть, не будем бить безоружного. А стоило бы!»
Я видела, что Страшила устал, так что даже вытер вспотевшее лицо рукавом куртки, а не привычным платочком; но сейчас я милостиво простила ему это вахлачество. И вообще я бы отдала пару месяцев жизни за возможность потрясти сейчас пушистыми шарами, с которыми обычно прыгают чирлидерши, и всласть поорать кричалки вроде: «Мы за правду, за Страшилу, за фэр-плэй — судью на мыло! Зло Страшила победил, это Гинер всё купил!»