— Помню, — не стал отрицать Страшила.
— И после этих слов ты всё равно думаешь, что со мной сталось бы то же, что и с тем тренировочным, что бы там с ним ни случилось? Ты что же, полагаешь, дух святой послал тебе какую-нибудь жалкую хладноломкую болванку?
Я запомнила слово «хладноломкий» ещё с той первой беседы с Серой и была очень довольна, что мне удалось ввернуть его в разговор.
— Именно этого я и не полагаю, — ядовито ответил Страшила. — Поэтому и не могу крошить боевой меч на тренировке.
— Не «не могу», а «не хочу», — едко поправила я.
— Именно что не могу. — Страшила хрустнул пальцами. — Дина, понимаешь, я… короче, собирался попробовать, когда ты вернула мне слово. Но я просто не могу биться в лабиринте боевым по-настоящему. Я умею, — поспешно заверил он меня, — и люблю, и считаю это красивым, мне даже нравится звон… И при этом на всю жизнь железное правило в памяти, что боевым звенеть по пустякам нельзя.
— Бесконтактная манера тоже шикарная, — объявила я, — по крайней мере, мне она нравится намного больше, но иногда ограничиваться только ею просто нельзя. А то, о чём ты мне сейчас толкуешь, называется психологический блок, и такие штуки надо убирать. Так что давай убирай — и чтобы сегодняшнего больше не повторялось.
— Сегодняшнего точно не повторится, я теперь учёный, — хмыкнул Страшила. — А на нормальной тренировке этот блок необходим. Чтобы руки сами останавливали меч, тормозили его на любой стадии движения… как это называется — автоматически.
— То, что случилось сегодня, друг мой автоматический, называется словом «звездец», если не выразиться жёстче. Раз волею судьбы я теперь меч, то уж наверное я «заточена» под то, чтобы мною сражались! И ничего бы со мной не случилось. Подумаешь, лезвие чуть затупилось бы! Горе-то какое! Достал бы этот ваш чудо-камушек да заточил. Зазубрины — три раза ха-ха, заполируем!
— Дина, да ты раньше сама тряслась, что я тебя переломлю ненароком в бою или на тренировке!
— Это было давно, — отрезала я. — Мнение человека имеет свойство меняться. Теперь ведь я не трясусь. Я тебе авторитетно заявляю, что ничего со мной не случится.
— И почему ты так в этом уверена? — поинтересовался Страшила почти с восхищением.
— Потому что каждому будет дано по его вере! — развеселилась я. — Помнишь, ты как-то мне сказал, что если бы у тебя была такая интуиция, как у меня, то ты бы давно уже стал магистром? Вот и не спорь со мной, когда я что-то говорю, а слушайся. В том числе когда я велю кого-то поучить жизни.
— Ведь ты вроде как за ненасилие… — заикнулся было Страшила.
— Ты вот не путай божий дар с яичницей! Я же не призываю убивать этого рептилоида; да это и нельзя, как бы скандала с вашей династией не вышло. Но поучить-то — можно и нужно, чтоб впредь наука была; а иначе такие, как он, совсем распоясываются, чувствуя свою безнаказанность. Ладно, иди завтракать, распеканция закончена. И постарайся не нарваться на этого стеклянноглазого.
— На кого?
— Да просто у вашего богемщика глаза, как из зелёного стекла, из которого у нас на Земле делают пивные бутылки, — объяснила я. — У вас пиво есть?
— Есть. Его только селяне пьют, — ответил Страшила с интонацией человека, у которого по меньшей мере семь поколений предков были записаны в Бархатной книге.
— Вот у этого рептилоида глаза как будто из самого что ни на есть низкокачественного стекла для самого что ни на есть низкокачественного бутылочного пива. Бабушка моя когда-то сдавала такие в пункт приёма стеклотары по два рубля за штуку. Иди уж.
☆ ☆ ☆
Оставшись одна, я задумалась.
Вообще-то, кроме заявления Серы, у меня действительно не было оснований для железной уверенности в том, что со мной ничего не случится. Ещё, конечно, имелась моя непоколебимая убеждённость в собственной уникальности в любом обличье, но вряд ли в таких делах уместно полагаться на веру. В конце концов, кто из людей не убеждён в том, что он особенный?
Оптимальным способом было бы выяснение твёрдости клинка без применения крайних мер, однако я не очень-то представляла себе, как именно это можно сделать. Краем уха я когда-то слышала о шкале Роквелла, но что это и с чем её едят, не знала.