Пошли мы, как выяснилось, к акведуку, сразу за ним свернули направо и зашагали вдоль каменной арочной змеи.
Вот действительно, братцы, что людям не живётся? Светящиеся чудо-растения, витражи, акведук: что ж непременно для полного счастья надо кого-то жечь?
Страшила осмотрелся, сунул коробочку в щель между камнями у подножия одной из арок акведука и щедро нагрёб сверху снега. Я молча смотрела на него. И что нам теперь — всегда сюда ходить, чтобы любоваться нашей картой?
— А ты не забудешь, куда положил-то?
— Нет. Видишь, арка чуть-чуть выщерблена? — Страшила указал мне на каменный проём; для меня все арки выглядели абсолютно одинаково. — Не забуду, не волнуйся.
Он осмотрел тёмную полосу леса на горизонте. Было тихо и отчего-то жутко. Я объяснила это тем, что солнце заслоняли мрачные зимние облака.
— Пойдём погуляем, — меланхолично сказал Страшила и, не дожидаясь моего согласия, зашагал к поселению.
Мы брели по брусчатке, рассматривая светлое до прозрачности небо и под ним — кольцо зданий. Улицы были почти пусты. В такой мороз люди сидят дома и греют руки о горячие стаканы: только такие дураки, как мы, бродят по холоду.
— А давай заглянем к Сере, — предложила я шёпотом, воспользовавшись пустынностью улицы.
— Зачем это? — нахмурился Страшила.
— Спросим, как он себя чувствует. Может, ему лекарства нужны.
— Если и нужны, покупать ему снадобья я не собираюсь, — фыркнул Страшила. — Это он просто прибедняется, что всё роздал односельчанам.
— Всё равно пойдём. Ему приятно будет, что мы о нём помним.
— Нет, Дина.
Я подождала, пока какой-то мужичок протащит мимо нас волоком объёмистый и, видимо, очень тяжёлый мешок.
— Да почему нет?
— Потому что это неэтично, — объяснил Страшила. — Он решит, что мне от него что-то надо. Или что я хочу напомнить ему, что он мне обязан.
— Ну и что? Это тоже полезно. Люди гораздо чаще помнят про причинённое им зло, чем про сделанное добро. Для этого и нужны визиты вежливости, на этом построена вся дипломатия. А вообще-то ему может быть грустно и одиноко, и этичнее будет как раз его проведать.
Страшила, прищурившись, посмотрел на меня:
— Да я никогда в жизни не видел менее этичного существа, чем ты, Дина.
Я от негодования не сразу нашлась, что ответить.
— Может, по вашим критериям это и так, — едко заметила я наконец. — А если мерить по нашим, то не исключено, что я в числе самых этичных людей на свете!
Здесь я, конечно, переборщила. И всё равно: послушать моего бойца, так я хуже того стеклянноглазого рептилоида!
— Но раз уж мы здесь, — невозмутимо отозвался Страшила, — то пользуемся нашими критериями, и поверь мне на слово, что по ним наносить Сере непрошеный визит не стоит.
Я приготовилась произнести тираду, обличающую их этику как набор правил, придуманных мрачными мнительными людьми, не умеющими веселиться и не способными к самоиронии. Получается, надо прекратить общение с каждым, кому ты сделал добро? И я уже подобрала подходящую фразу для вступления, когда Страшила вдруг глухо закашлялся, и у меня просто душа облилась кровью от этого кашля.
— Слушай, ну тогда пойдём в монастырь, — обратилась я к нему жалобно, забыв начало тирады. — Тут холодно, а ты ведь ещё не выздоровел…
— Подумаешь — чай, не чума, — хрипло фыркнул Страшила.
— Люди не только от чумы умирают. Тебе нужно выпить этого вашего горячего настоя, полежать, отдохнуть. Нерв лицевой уже застудил — мало, что ли? Вот сляжешь, и что будет делать без тебя мать-республика? Ты ведь защита страны и основа государственности!
— Так я не считаю, что мы — основа государственности! — засмеялся Страшила, надрывно кашляя. — Основа государственности — бог… Ну пойдём, хорошо. Хотя подожди…
Он подошёл к ближайшему домику и, не стучась, открыл тяжёлую дверь из какого-то тёмного дерева. Меня очень умилял здешний обычай не запираться днём.
Страшила, как будто у себя дома, непринуждённо прошёл через что-то вроде небольших неосвещённых сеней, снял капюшон и открыл следующую, тоже незапертую, дверь. Я на всякий случай помалкивала.
Внутри было колоритно. Не так просторно и пустовато, как у диссидента Серы, а загромождено всякой всячиной. Какие-то довольно уродливые стеллажи отделяли угол, в котором были свалены в кучу матрацы, обтянутые рваной тканью. Ещё комнату перегораживали два длинных стола, причём один был весь заставлен разными штуками — от странных инструментов неизвестного мне предназначения до клетки с птицей, похожей на золотистую щурку. За другим столом, по всей видимости, обеденным, одиноко сидел суровый мужик с клочкастой щетиной на подбородке. Перед ним стоял котелок, словно бы сошедший со страниц «Гарри Поттера», и он хлебал ложкой прямо из него.