Меня до глубины души поразил вид этого котелка. Он был сделан из какого-то светлого металла и так блестел, как будто его сделали и закончили полировать всего пять минут назад. Наши кастрюли, которыми мы пользовались в Москве, хотя и довольно приличные на вид, давно уже потускнели и потемнели; а эта штука сияла, как эльфийская корона.
Вся остальная посуда, деревянная и металлическая, находилась на чисто выметенном полу, и трое милых детей лет пяти-восьми строили из неё роскошный дворец с башенками из стаканов в подстаканниках и с фундаментом из громадной сковороды. Сковорода не имела ничего общего с сияющим, как алмаз, котелком и напоминала наши тяжёлые, закопчённые до черноты сковородки, бережно сохранённые со времён СССР. На них, кстати, ничего не пригорало — без всяких новомодных тефлоновых-фторопластовых покрытий.
Я как раз позавидовала чёрной завистью этим детям, у которых имелись братики-сестрички, и значит, им не было скучно и одиноко, и тут заметила две стоящие на полу колыбельки; больше всего они напоминали люльки, снятые с обычных земных детских колясок. «Пятеро?» — завистливо подумала я, не сразу поверив в то, что эти колыбельки не пусты и не стоят тут просто так, для украшения или как ящик для солений. Моей собственной блажью (как я полагала, унаследованной от бати) было иметь как минимум пять детей — возможно, всех приёмных, потому что проходить через беременность и роды мне не очень хотелось.
Поглощённая этими мыслями, я не сразу заметила хозяйку — бледную, болезненно худую женщину в дурацком апостольнике. Такую худобу во времена молодости моей мамы называли «два мосла и стакан марганцовки». Женщина стояла, прижав к груди руки и настороженно глядя на нас, а перед ней находилась странная бандура, похожая на небольшой освежёванный рояль, в которой я с благоговейным восторгом заподозрила ткацкий станок. Это точно был он, и я впилась в него жадным взглядом, лихорадочно прикидывая, к какой именно его части Табита Бэббит придумала присоединить зубцы, изобретя тем самым циркулярную пилу. Мне даже вдруг захотелось иметь такой станок дома, но тут я вспомнила, что у нас и так нет места, все вещи до сих пор в коробках и теснящихся шкафах, и вряд ли наше драгоценное Минобороны расщедрится на квартиру в ближайшем будущем.
На станке было натянуто неоконченное нечто, в чём я без колебаний признала наполовину сотканное небольшое монастырское полотенце. Я даже сейчас, на стадии изготовления, могла разглядеть знакомый узор.
Тут, однако, мне стало не до рушников, потому что эти славные люди резко шарахнулись от нас с совершенно неподдельным ужасом. Даже ребятишки уставились на нас с таким выражением, словно мы были какими-то опричниками и пришли грабить дом. Сделалось так тихо, что мне показалось, что я различаю, как дышат спящие дети. И я вдруг вспомнила, что воинов в народе здесь называют кромешниками.
Страшила, впрочем, нисколько не смутился.
— Да осенит ваш дом покровом Первая непорочная мать, — вежливо обратился он к хозяевам, и я выдохнула про себя, радуясь уже тому, что он не стал открывать дверь пинком и угрожать вырезанием языка.
— Я работаю, — быстро сказал мужик с щетинистым подбородком. — Я правда работаю. Вот только сел поесть.
Он показал глазами на сияющую посудину и вдруг уставился на неё с таким ужасом, словно это была змея. Я заподозрила, что он не имел права есть из этого котелка… может, он их делает для военного монастыря и, перед тем как сдать, жрёт из них сам, пользуясь, так сказать, правом первой ночи? Но военному монастырю-то, по идее, нужны котлы размером с человека. Хотя одиночкам в сёла должны быть актуальны и такие вот небольшие…
— Я не по делам ордена, — поспешно отказался Страшила. — Мне нужен стакан горячей воды, очень болит горло.
«Так, — мрачно подумала я, — а я ни сном ни духом — о том, что у него горло болит. Хрипит, да, кашляет. Ну так велела же идти лечиться в монастырь, а не шататься по морозу! И чего они на нас так смотрят, интересно?»