Я, в принципе, догадывалась, в чём причина ужаса в глазах хозяев. Не просто ж так Сера лепил нам в лицо своё презрение к ордену и воинам вообще: конкретно Страшила, может, его и не заслуживал, но вот его коллеги по оружию… Да мы всего лишь воды горячей пришли попросить! А они на нас уставились, как будто мы НКВДшники, или чернорубашечники в конце тридцатых, или правда — опричники… собачьей головы и метлы только не хватает.
«Что ж вы тут живёте, если здесь так страшно? — подумала я мрачно. — Почему не переехать в селеньице подальше от монастыря? Неужели вам так много платят за эти полотенечки? По обстановке не скажешь, что вы тут прямо-таки пануете. И не говорите, что вам некуда идти, у вас просто нет желания что-либо менять. Понимаю, с пятью детьми сложно; ну так думать надо было, перед тем как заводить столько! Многодетность — это прекрасно, но мозги тоже должны быть».
Это была любимая фраза моей мамы, и я с некоторых пор не могла спокойно её слышать.
Женщина в апостольнике поспешно взяла стакан: дворец при этом лишился одной из башенок, но дети, что интересно, не то что не запротестовали, а вообще не издали ни звука. Мать тем временем подошла к загромождённому столу и хотела было налить воды из кувшина очень странного, тёмно-серого цвета, но тут этот небритый мужик, уродливо сжав челюсти, яростно бросил в неё ложкой, едва не попав ей в голову. Бедная женщина вздрогнула, повернулась к старой даже на вид чёрной раковине и наскоро сполоснула несчастный стакан. Заодно она налила в него исходящей паром воды прямо из-под крана и молча поднесла Страшиле.
Она смотрела в сторону, так явно не желая встречаться с ним взглядом, что мне стало неприятно. Я уставилась на детей и их отца, и вдруг меня взяло такое зло от происходящего, от того, что этот кряжистый небритый мужик побледнел под своей щетиной, что просто захотелось кричать в голос. В жену-то он горазд кидаться ложками: оторвал бы пятую точку от стула да сам сделал бы, как считает нужным! А то, храбрец, сидит и чуть ли не трясётся, как будто нас тут рота петлюровцев, хотя на деле — всего один мирно настроенный человек, который по нашим меркам вообще ещё считается подростком!
И ведь Страшила знал, какую реакцию у людей вызывает чёрная воинская куртка, и признавал даже, что она оправданна. Потому что он ведь сам недавно хмуро заметил, что мы с Мефодькой идеализируем их орден, и добавил, что из монастыря нельзя выходить невооружённым и без доспеха. «Что ж делать, если нас кромешниками называют? — вспомнился мне звеневший нетрезвой тоской голос Калины. — Убийцы мы…»
— А ты за что жену ударил? — спросил вдруг Страшила.
Я не сразу поняла суть его вопроса и только тут заметила жёлтый, уже выцветший синяк возле левого глаза женщины. Я сама поразилась, как не увидела его с самого начала. Но мне просто и в голову не пришло, что он там может быть, вот я и не всматривалась! К тому же женщина упорно пыталась держаться в профиль, отворачивая левую сторону лица.
— Я не бил, — торопливо отказался бородатый. — Она сама. Упала.
— Что? — переспросил Страшила в крайнем изумлении, опустив стакан. — Ты — мне — лжёшь?
Ого, как он поразился! Его, по-моему, до глубины души шокировало то, что бородатый осмелился солгать, по-детски открещиваясь от своих действий. И кому солгать: ему, Страшиле Трижды Премудрому!
— Я… действительно сама, — чуть слышно и тоже скороговоркой пробормотала женщина. — Упала. Голова закружилась.
«Ну конечно, — скептически подумала я. — Всяко ведь бывает. Услышала, что тебя замуж за арапа выдают, упала — и головой о кованый угол сундука с приданым… Не вынесла, как говорится, равночестия, поэтому приняла умаление…»
Страшила допил воду и вернул хозяйке стакан.
— Ну, ладно — но если она ещё раз сама упадёт… — дружелюбно произнёс он, выделив слово «сама», и широко улыбнулся бородатому, не договорив; лицо хозяина напоминало белую маску. — Я почти хочу, чтобы она снова упала… увидишь, что тогда будет. Когда-нибудь зайду ещё.
Нам никто не ответил, да мы и не ждали ответа. Я, по крайней мере. Страшила развернулся, мы вышли из дома и зашагали по улице, куда глаза глядят.
— А что, разве жену нельзя бить? — мрачно поинтересовалась я.
— Здесь какой-то подвох в вопросе? — подозрительно отозвался Страшила. — Нельзя. А что?