— То, что никто из них этого не понимает… ни он, ни даже она. Почему тогда это понимаешь ты? И на кой чёрт ты вмешался?
Страшила с недоумением обернулся ко мне:
— Дина, ты о чём вообще? Чем ты недовольна?
— Да просто ты всё усугубил, — проворчала я. — Тем, что вмешался во взаимоотношения этой чудесной супружеской пары. Тут ничего не изменить спорадическим заступничеством. Надо менять сознание людей, чтобы они сами понимали, что нельзя бить жён, и чтобы жена понимала, что это ненормально и надо жаловаться. А это — как с пастушонком, которого выручил дон Кихот и которого снова избили, едва тот уехал. И даже хуже, потому что она, в отличие от пастушонка, считает происходящее нормой. Поэтому я и спрашиваю: зачем ты влез?
— Затем, что имею на это право! — вспыхнул Страшила. — А бить её снова он не посмеет, по крайней мере, по лицу, потому что он из уродов, которые с радостью избивают тех, кто слабее, но боятся тех, кто выше ступенью. Пусть ещё будет благодарен, что его не тронули.
— А если он решит начать бить её по почкам или, скажем, в живот? — огрызнулась я. — Ему же надо отыграться на ком-то за своё унижение и не оставить при этом следов. Вполне возможно, он сейчас именно этим и занимается! С такого урода станется.
Страшила остановился.
— Думаешь, стоит вернуться?
— Вот даже не вздумай! — взъярилась я. — Нравится ощущение вседозволенности, а? Опьяняет, когда на тебя смотрят с таким страхом и подобострастием? Точнее, когда вообще боятся смотреть в лицо!
— Да ничего они не боятся! — возмутился Страшила. — Они живут с открытой дверью! У них засов принято запирать только на ночь или когда хозяев нет дома. Представь себе, чтобы я не запирал дверь! У нас на это способны разве что такие самоубийцы, как Икона.
Но меня это не убедило.
— Монастырь, говоришь, своих не выдаёт? Ни богу, ни богеме, ни тем более таким вот товарищам? А может, им просто запрещено запирать дверь? Или себе дороже обходится: запрёшь на ночь, а среди ночи в неё шарахнут ногой, потому что кому-то недосуг ждать, в лесу вот-вот кандидат проснётся?
— Почему ты так злишься? — спросил Страшила после паузы.
— Меня взбесила эта женщина, — призналась я. — Не люблю насилья и бессилья. Ей бы взять ту большую сковородку да ударить этого хама разочек по голове. Но это должна сделать она сама — а она считает происходящее нормой.
Страшила промолчал, и я вспомнила, как он говорил однажды, что мне лучше не знать, что у них тут делают с женщинами, которые подняли руку на мужчину.
— А не любят у вас тут воинов, — невпопад добавила я после паузы.
— Кто как, — сухо отозвался Страшила. — Помолчи, Дина, без тебя тошно.
— Чего это тебе тошно? — проворчала я. — Это мне тошно. Ты даже осмыслить не можешь, насколько. Так бы и убила его, когда он бросил в неё ложкой.
Одна наша знакомая, жена пограничника, родившая ему двоих детей, не угодила ему супом, и любящий супруг за это прижал её ладонь к горячей конфорке. А она ещё и терпела это молча, боясь привлечь внимание детей к происходящему на кухне; как будто дети и так не видели, что их папаша давно уже сделался психом.
— Я хотел его ударить, — признался Страшила, замявшись, — просто не знал, как ты отреагируешь. Если бы ты вмешалась… короче, ты понимаешь. Это не Сера, у него не было бы причин молчать.
— Понимаю, тогда бы пришлось их всех убить, — оптимистично откликнулась я. — Но я не вмешалась бы. Скорее всего. Так что в следующий раз бей таких ублюдков без колебаний.
— Спасибо, Дина, — сердечно поблагодарил Страшила.
— Впрочем, смысла бы в этом всё равно не было, разве что душу отвести: от того, что этот мужик сам получил бы от тебя по морде, он вряд ли вдруг осознал бы, что бить других людей нельзя, — мрачно прибавила я, подумав, и мы оба замолчали.
Насколько я поняла, мы принялись обходить поселение по второму кольцу — по длинной узкой улочке между первым и вторым рядами домов. Шли мы чёрт знает сколько. Я смотрела на мрачную громаду семиэтажного здания, всю из по-дневному тёмных витражей и чёрных линий перекрытий, и не могла отделаться от впечатления, что в ней есть что-то кафкианское.
— А чего мы не идём по первому кольцу, ближе к монастырю? — спросила я. — Было бы быстрее. Чем больше радиус, тем больше длина окружности.