— Кстати, Дина, ты была права, — сказал вдруг Страшила, и, судя по голосу, он еле сдерживал смех. — Если бы я поменял первоначальное решение и повернул, это было бы умнее. Потому что ветер сейчас дул бы мне в спину. А на южной стороне его снова гасил бы монастырь.
— Наука не ошибается, — мрачно отозвалась я. — Но, насколько я понимаю, разворачиваться поздно?
— Угу, — безмятежно подтвердил Страшила. — Да я бы всё равно не развернулся. Может, по науке это и правильно, а вообще-то нет. Я много раз убеждался, Дина, что лучше стоять на своём. И потом, я везучий и обычно с самого начала делаю правильный выбор.
— Ага, — ехидно согласилась я. — Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнётся под нас. Если не помрём от простуды. Вообще-то удачливость и везучесть — это не черта характера, а ярлык, который навешивают на цепь случайностей.
На улице не было ни души (все умные люди сидели по домам), и я позволила себе исполнить куплеты про друга, который стоил двух, и про конформиста, чья жизнь похожа на фруктовый кефир; остальные куплеты мне не нравились, да и растолковывать про рейв и супербасы было бы слишком долго и сложно. Страшила искренне веселился, слушая про конформиста, а мне пришлось косноязычно объяснять ему, что такое кефир.
Завершив свой совершенно безумный круг почёта вокруг монастыря, мы наконец направились на второй этаж, к дверному проёму, почему-то больше обычного напоминавшему раскрытую пасть.
Страшила почти взлетел к двери под чеканной лентой латинских слов и кинулся вправо к раковинам. Для его поспешности тут же нашлось объяснение: он с возмутительной небрежностью брякнул меня на туфовый столик и, открыв воду, принялся шумно сморкаться.
«И на кой чёрт мы сейчас бродили вокруг монастыря, если он в таком состоянии?» — подумала я мрачно.
Однако Страшила, по-моему, был собой доволен. Вернувшись в комнату, он положил меня в держатель и возвестил, что намеревается пойти отобедать. Я съязвила ему вслед, что прогулки на свежем воздухе благотворно влияют на аппетит, но мою иронию не оценили.
— Рассказывай дальше, — велел Страшила, вернувшись.
Я решительно не понимала, как ему всё ещё не надоело, но принялась рассказывать о войне за независимость Анголы, революции гвоздик в Португалии и последовавшей за этим гражданской войне внутри Анголы. Больше всего меня, понятно, интересовали предпосылки, причины и следствия. Но про тяжкие будни советских и кубинских военспецов я тоже знала, и мне их было невероятно жаль: ехать к чёрту на рога в адское изобилие болезней, в чудовищный климат — и учить убивать товарищей, которые в некоторых отношениях как дети (чего стоит одна история с печальным исходом о том, как негры перебрасывали мины, как арбузы). И ради чего? Союз-то распался со всеми вытекающими.
Страшила слушал и яростно растирал щёку, скулу и висок; потом заварил себе чудо-травок и с гримасой выпил залпом.
— Что-то всё пью и пью, массаж делаю, — проворчал он, — а изменений вообще не чувствую.
— А ты как хотел? — ехидно поинтересовалась я. — Быстро нерв только из строя выходит. Любишь кататься — люби и саночки возить.
Страшила, выслушав эту мини-проповедь, выразительно показал мне кончик языка — так что я покатилась от смеха.
— Ты не волнуйся, — добавила я, отсмеявшись, — вот гунны, говорят, резали себе лицо, чтобы выглядеть страшнее и вселять трепет в противника. Психологическое воздействие, знаешь ли. Радуйся: теперь тебя никто не сможет победить.
— Да мне для этого даже лицо резать не требуется, — проворчал Страшила.
— Для чего — для того, чтобы вселять трепет в противника, или для того, чтобы тебя никто не мог победить? — ехидно осведомилась я.
— Одно вытекает из другого, — вывернулся Страшила.
— Ой-ой-ой! На комплимент нарываешься, а то я не вижу! Обойдёшься: ещё, чего доброго, перехвалю, и станешь злым и заносчивым.
Страшила фыркнул и выразительно потряс головой.