«Шикарные мужики», — подумала я с восхищением.
Было полное ощущение, что мимо проплыла щука в окружении осетров, а я, как этакий карась-идеалист, посмотрела ей вслед.
— Думаю, друг мой, я пожалею о том, что сейчас тебе скажу, — проворчала я, когда мы со Страшилой оказались в комнате, — но всё-таки сделаю это. Не хочется, конечно, потому что как бы ты не зазнался… и однако — респект тебе и твоей упёртости. Если бы у Адама были твои железные принципы, человечество до сих пор жило бы в раю.
Страшила, конечно, делал вид, что моя похвала для него — что зола, но предательская краска удовольствия на щеках выдавала его с головой.
— Однако же не зарывайся, — прибавила я. — Помни мудрые слова Глеба Жеглова, что упрямство — первый признак тупости. Кстати, знаешь, — добавила я меланхолично, — когда Владимир Легойда, принимая у меня зачёт, процитировал мне эти слова, то я прямо ошалела от подобной наглости. Мы с ним говорили про Тертуллиана, я ошиблась в одной мелочи, и Легойда подсказал мне ответ; ну а я отказалась повторять, раз сама не додумалась. А вообще-то он был прав: дают — бери.
Хотя тот зачёт я всё равно сдала на девяносто восемь баллов.
Я задумалась, была ли основной причиной моего упрямства вечная моя неуёмная гордыня, или это сработал так называемый феномен горькой конфеты — отторжение предложенной награды, которую считаешь незаслуженной. Вот только феномен этот хорош, когда речь идёт о маленьких детях, наощупь познающих тонкости социальных норм, а зрелая-то личность должна быть выше таких мелочей. Здесь же не игра с нулевой суммой, я ни у кого не отбирала эти два балла, чтобы они оказались в моей зачётке!
Страшила, гордый собой, отправился в столовую.
Вернулся он в совершенно ином настроении. Я не знала, что тому было виной — подробности о Фляге или что-то другое — но Страшила был чем-то сильно расстроен. Он вяло улыбнулся мне одним кончиком губ, сел на матрац спиной ко мне, не раздеваясь, и уставился в стену.
— Не нужен ли мудрый совет? — предложила я нейтральным тоном, когда молчание стало совсем гнетущим. — Быстро, недорого, с гарантией.
— Да не нужен, — сказал Страшила грустно и, машинально откинувшись назад, чуть не свалил стойку-держатель со мной. — Дина, пойдём погуляем.
— А что, маршрут по монастырю для тебя оказался недостаточно длинным? — ехидно спросила я.
— Недостаточно, — засмеялся Страшила.
— Ну, вольному воля; а я никогда не прочь загребать жар чужими руками или ходить чужими ногами, — объявила я.
Короче, мы отправились гулять по холодным зимним улицам безо всякой цели и определённого маршрута. Хорошо хоть, погода стояла безветренная.
Мы повстречали какого-то пьяного Корчагу, который кинулся к нам с воплем: «Страшила, брат!» — затряс моему бойцу руку и чуть не рухнул в снег. Больше ничего внятного он не так и не сказал и почти сразу, пьяно улыбнувшись, продолжил свой путь. Страшила с сожалением посмотрел ему вслед и вполголоса объяснил, что это его хороший друг. Я предпочла не комментировать это заявление вслух, хотя велико было искушение заметить: «Скажи мне, кто твой друг…»
Днём поселение имело довольно унылый и даже устрашающий вид. Витражи выглядели одинаково тёмными, придавая домам и монастырю сходство с чёрными коробками, красные ёлки вызывали в памяти Чернобыль. Народа на улицах было немного, причём навстречу попадались либо полупьяные воины, либо какие-то угрюмые бородатые мужики, закутанные в многослойные кардиганы неопределённого цвета.
Я со злобой мысленно помещала на эти улочки элегантных женщин в изящных пальто, мехах и шляпках-таблетках с вуалью, как у моей мамы. Придурки, самим было бы приятно на них смотреть! Тупые лопухи, даже и не понимают, что теряют, запирая баб дома и так по-уродски одевая их. Вот принарядили бы тафтицей, бархатцем и дымкой, дали бы свободу передвижения — то-то бы тут стало красиво. И сами бы оделись нормально. А то, пока не зажгутся ёлки, вообще как-то мертво: тихо, мрачно и тускло. Кроме пьяных воплей, и не слышно ничего.