Некоторое время мы шли молча.
— Вот в том доме я когда-то нечаянно разбил стёклышко в витраже, — сообщил Страшила, ткнув рукой в сторону. — Оно было жёлтое, а хозяева вставили взамен голубое. Видишь, оно там единственное. Специально, наверное, чтобы продемонстрировать всем: вот, мол, смотрите, какие мы несчастные, у нас стекло разбили. Даже покажем вам, какое.
— Да, может, просто из стёкол такой формы в наличии имелись только голубые, а у них не было денег сделать на заказ жёлтое, — заметила я. — Или жёлтые стёкла просто дороже голубых.
Судя по всему, Страшиле такая мысль в голову не приходила.
Остаток прогулки мы провели в молчании. Я прикидывала, что бы сказать вдохновляющего, но ничего не придумала. В конце концов мне стало неловко, что я оборвала нашу беседу на такой ноте, однако Страшила, как выяснилось, нисколько не обиделся.
— Я тебе хочу сказать, Дина, что мне очень нравится твой талант молчать, — заметил он, когда мы вернулись обратно. — В том смысле, что ты не зудишь собеседнику на ухо, когда видишь, что ему хочется тишины.
— А тебе хотелось тишины? — изумилась я. — Предупреждай в следующий раз ртом. А я просто уже устала трещать целыми днями. Но если ты затеешь что-то опасное, то узнаешь, какой у меня талант молчать. А кстати, вот что я хотела тебе сказать: пока я твой меч, ты секундантом больше не будешь. Плевать мне на то, как это апгрейдит твою репутацию. Мне ты нужен живым.
Страшила задумчиво посмотрел на меня и вдруг улыбнулся.
— Хорошо, — согласился он. — Мне всё равно нужно будет выбирать, с кем теперь тренироваться: я могу договориться с Чупакаброй — как ты на это смотришь? Он мне уже предлагал. Нам с ним не нужны будут секунданты, и мы сэкономим время.
Вообще-то я приготовилась к тому, что сейчас придётся долго спорить, доказывать и приводить аргументы, и совсем не надеялась, что проблема решится так просто.
— Отлично, боец, я только за. А ты вообще… почему такой расстроенный? Или ты не хочешь об этом говорить?
— Я боюсь, что Икона не успеет, — тихо признался Страшила, поколебавшись. — Через три месяца вторая попытка, ещё через полгода — третья. А у него там, оказывается, ещё треть книги не переписана. Он уложится в три месяца, только если ему кто-то поможет, а он принципиально не хочет помощи. А если дотянуть до последней попытки, это большой риск: могут же ошибку найти, ударение не то выявить. Жаль его… он неплохой парень, просто расхлябанный.
Я всегда считала, что за прокрастинацию надо отвечать, но ведь не так же!
— Всё у него будет хорошо, слово моё тебе от святого духа, — объявила я. — Как-нибудь да сдаст. Знаешь первый закон Паркинсона, что работа занимает отведённое на неё время?
Страшила не знал, что этот закон подразумевает, что на работу может уйти и больше отведённого времени (но точно не меньше), поэтому бледно улыбнулся:
— Ну раз ты говоришь, то, наверное, сдаст.
ЧАСТЬ III. ДЛИНА ЗВУКОВОЙ ВОЛНЫ
Темна и гибельна стихия,
Но знает кормчий наш седой,
Что ходят по морю святые
И носят звёзды над водой.
Семён Кесельман
Катабасис: первый день третьего зимнего месяца
Ночью поселение смотрелось на редкость эффектно. Я находила в нём определённое сходство с привычной мне зимней улицей, освещённой земными фонарями. По-новогоднему сияли ёлки, мягко светились цветные стёкла витражей, и каменные стены домов казались из-за этого ещё темнее, словно состояли из сплошной черноты. Причём чем ярче горели окна, тем вероятнее было, что люди внутри спят — отодвинув ёлки к окну и отгородив их ширмой.
Дорога, с которой аккуратно смели снег, тоже оставалась тёмной: нежное свечение хрупких еловых цветов не могло до конца уничтожить глубокие тени на брусчатке. И этот контраст как будто тихо ударял молоточком по невидимому камертону где-то в душе, вызывая в памяти картины Эль Греко или Караваджо. И Ричарда Савойи; мне даже иногда казалось, что он вдохновлялся именно этими пейзажами при написании своего «Рождественского ноктюрна».
А над всей этой благодатью мерцали звёзды.
— Вот скажи мне, американец, — брюзжала я, — живёте вы среди такой красоты несказанной. Что ж вы не ужасаетесь-то на контрасте уродству того, что творите? Почему эта красота не облагораживает ваши души?