— Боец, ты там не заснул?
Страшила даже не шевельнулся.
Смерть тем временем неумолимо двигалась по кольцу, приближаясь к нам. Она шагала абсолютно бесшумно, и её нечеловеческая походка привела бы в благоговейный экстаз любого тренера по дабстепу. Я вспомнила обломки Струны: это ведь тоже произошло на четвёртом кольце, и Цифра, наверное, тоже не пытался бороться. Интересно, я попаду домой? У меня хотя бы есть надежда на это… А Страшила — что будет с ним?
— Нет, боец, ничком молиться не годится на войне, — затараторила я тихо, но отчаянно, — нет, товарищ, зло и гордо, как закон велит бойцу, смерть встречай лицом к лицу — и хотя бы плюнь ей в морду, если всё пришло к концу… Ну, сокол мой ясный, соберись! Глядите! Смерть мне смотрит на нос — смотри, безносая, сама! Кто у нас последний же враг, который истребится, а? Чему вас, монахов, только учат!
Страшила не слышал — стоял, прислонившись к стене, и молча смотрел в небо. И рукоять он давно уже не сжимал сильнее обычного. Я с яростью сфокусировала на нём взгляд и замолчала. Всё равно его не расшевелить, а мне лучше не демонстрировать смерти раньше времени, что я живая: пусть это будет ей неприятный сюрпризец… Сопротивляться самостоятельно я, понятно, не могу, но когда она подойдёт и поднимет косу, я завизжу. И, может, хоть это заставит моего бойца устыдиться, и тогда он попытается устроить ей первое причастие.
Смерть была совсем близко. Я всё надеялась, что это у Страшилы просто такой хитроумный план: усыпить бдительность противника собственным бездействием, рассредоточить его внимание. Но по тому, как его руки безжизненно сжимали рукоять, я поняла, что он вообще не собирается сражаться. И плевать смерти в морду — тоже…
Нет, братцы, видели вы такое: молча стоять с боевым мечом в руках и ждать своей гибели, даже не пытаясь защититься? Ну и что, что смерть? Да хоть бог! Хоть сам сатана!
«Стыдно, товарищ воин, — подумала я яростно и приготовилась визжать: ничего другого мне всё равно не оставалось. — Пожалобнее надо, как будто мне страшно: чтобы Страшиле стало совестно».
— Идёт смерть по улице, несёт блины на блюдце… — беззвучно заскандировала я, переводя непроизвольную дрожь в жёсткий ритм, характерный для песен «Гражданской обороны». — Кому вынется, тому и сбудется…
Я вспомнила, как исполняла про себя подблюдную песню с похожими словами, когда магистр торжественно передавал меня Страшиле: вот так всегда, красиво говорить мужики умеют, а как до дела дошло — справляйся, милая, сама. Ну да ничего. Кому песню поём, тому добро; кому сбудется, не минуется. Подойди только, я тебе покажу lux perpetua, небо в клеточку!
Смерть прошла мимо, даже не повернув головы в нашу сторону.
Размеренное шарканье, сопровождаемое каким-то ужасным сухим костяным постукиванием, удалялось прочь: я слышала это, но не видела, потому что открытый участок рикассо был направлен в другую сторону. Может, вот сейчас смерть обернётся и нанесёт удар, а я этого даже и не увижу?
— Боец, ну-ка разверни меня к ней, — прошипела я.
Он молча послушался.
Я ошалело уставилась в спину удаляющейся смерти и вдруг заметила чёрные сапоги, выглядывавшие из-под роскошной серо-розовой юбки. Сапоги показались мне чисто мужскими.
Это, конечно, ничего не доказывало, но я тут же вспомнила актёра, который загримировался под несчастную вдову и в таком виде уволок у Шерлока Холмса кольцо Джефферсона Хоупа. Потом сообразила, что я правоверная атеистка. И сделала единственно возможный вывод.
Страшила слегка приподнял меня. Я поняла, что он пришёл в себя, и поспешно воспользовалась этим.
— Боец, ты в порядке? — Он медленно кивнул. — Слушай, это никакая не смерть. Это ряженый. Актёр. Я тебе точно говорю. Слово критически мыслящего человека.
Страшила молча посмотрел на меня, потом запрокинул голову и ощупал горло, как бы не веря, что из него не хлещет кровь.
— Живое существо так не двигается, — заметил он глухо, устало прикрыв глаза.
— Боец, да актёр это, век свободы не видать! Точно тебе говорю, я сама умела так ходить, это называется дабстеп! — здесь я основательно прихвастнула. — Соберись давай, почапали за ним, пока он не скрылся!