— Да ничего комического, — пожал плечами Цифра. — Когда выбираешь между огненной картой и этим, то, конечно, предпочтёшь горячую ванну и острую бритву. Главное — резать наверняка, не сомневаться. Но если уж кто-то решается на самоубийство, то, как правило, не колеблется. Особенно если мы говорим о воине-монахе — это вообще отдельная тема.
— Когда-то очень давно… — неуверенно сказала я, вспомнив смерть Петрония и Эвники в «Камо грядеши» Сенкевича. — Это неважно, я неправильно выразилась. А почему о воине-монахе отдельная тема?
— Вообще да, в любом самоубийстве есть что-то малодушное, — признал Цифра. — А воин-монах к тому же всем обязан республике, и его жизнь принадлежит ей. И он должен всячески избегать смерти, раз уж дал клятву… Но бывают ситуации, когда… — он всё-таки поранил бритвой скулу. — Моль небесная!
— Блин, извини, пожалуйста, — жалобно звякнула я. — Вот зачем ты мне отвечаешь, если знаешь, что это опасно?
— Да ладно, — отмахнулся Цифра. — Бритва небось не отравленная. Значит, так…
— Ой, а что это такое? В руке у тебя?
— Алюмокалиевые квасцы, — ответил Цифра, как будто это было нечто само собой разумеющееся. — Неужели у вас их нет? Для остановки крови. Надо чуть смочить и прижать к порезу. Останавливает на ура. Даже, возвращаясь к вопросу самоубийств, есть легенды о воинах, которые вскрывали себе вены, а потом раскаивались в своём малодушии и прижигали раны квасцами. Но это не всегда помогало.
Меня внутренне передёрнуло.
— Давайте отойдём от вопроса самоубийств, — недовольно сказал Страшила, выпрямившись. — Вас слушать просто невозможно.
— Страшила, соберись, остался последний день, завтра ты уже не будешь раздражаться по пустякам…
— По пустякам? — возмутилась я. — Самоубийство — не пустяки. Он прав!
Цифра убрал бритву в футляр и поднял руки примиряющим жестом:
— Не будем спорить. Давайте лучше подумаем, что делать с этим.
Он указал на несостоявшийся настоящий меч Страшилы.
Монашек сумрачно глянул на меня, а потом на своего куратора:
— Не знаю. Может, обычный-то меч и лучше: устава он точно не нарушит. А насчёт тебя, Дина, я не уверен. Вот если ты мне пообещаешь проявлять смирение и послушание…
Слово «послушание» я ненавидела с детства. Это было любимое слово моей православной бабушки, она произносила его с лёгким придыханием, и меня до сих пор приводило в лютое бешенство само сочетание этих звуков. Слова «смирение» я тоже не выносила.
Впрочем, по более раннему поведению монашка я уже поняла, что вряд ли он всерьёз предпочтёт мне обычный меч, и сделала вывод, что имею дело со стандартной попыткой манипуляции. Ох, святой брат Страшила, да ведь то, что я вчера тебе отвесила комплимент, значит всего лишь, что я манипулирую тобой, а не что ты теперь сможешь манипулировать мной!
— Можно подумать, я навязываюсь, — мурлыкнула я благодушно. — Тебе надо, как в песне, простую куклу серийного образца, а у меня, вишь, фабричный дефект. Согласна, что голос, а тем более душа — абсолютно ненужная роскошь; адресуй все претензии святому духу, раз вы тут в него верите. Тебе никто не мешает взять обычный неодушевлённый меч, а меня оставить в покое. Меня вон куратор твой приютит. Цифрушка, найдётся у тебя в келье местечко для смиренного поющего меча?
— Я не… — поперхнулся альбинос и почти со страхом посмотрел на своего сощурившегося подопечного. — Я не могу. Тебя дух святой послал для Страшилы.
— А он ошибся, — не смутилась я. — В Небесной канцелярии, как и в любой другой, бардак. Святой брат Страшила-то вон не испытывает энтузиазма от того, что ему послали. А я, как дар от святого духа, вправе сама выбирать носителя. Но если и ты, Цифрушка, не хочешь меч, с которым всегда побеждаешь, то я не навязываюсь. Поживу в лесу, подожду своего Вечного воителя. Здесь не так уж и скверно: природа, птицы, зверушки, можно петь в полный голос. Да прямо рай земной.
— Дина, да ведь ты же ещё до весны заржавеешь, здесь не ходит почти никто, кроме кандидатов! — взвыл Цифра.
— Ну вот и подожду какого-нибудь другого кандидата. Отгадает мои загадки — разрешу меня забрать. Вот святому брату Страшиле, раз он нашёл меня первым, я в рамках лояльности загадок не загадывала, а то, что достаётся бесплатно и без усилий, нами не ценится. Всегда мои добрые намерения меня подводили. Ну да ладно, если и заржавею, знать, планида такая. Больше того, сколько отмерено судьбой, всё равно не проживёшь. Жаль, конечно, умирать во цвете лет, я ведь ещё молодая и красивая…