«Люди так не смеются!!» — пронеслось у меня в сознании, и теперь уже меня охватил необъяснимый, панический ужас.
А вот Страшила не подкачал: я почувствовала, как пальцы у него чуть сильнее сжались на рукояти, и поняла, что через секунду он рубанёт. И это было что-то вроде визуализации: я буквально ощутила себя одним сплошным острым лезвием и, не имея возможности даже зажмуриться, вся сжалась до дрожи, ожидая столкновения и точно стремясь сделаться прочнее и, как выразились бы переводчики Гомера, изощрённее. Сродни этому, думаю, стремление сжаться и до судорог напрячь мускулы, когда видишь, что сейчас тебя ударят.
Смерть продолжала глухо смеяться, держа косу в руке и даже не пытаясь защититься ею. На груди у неё было пышное жабо из клетчатой ткани, я не могла оторвать от него взгляда, и в уме у меня тупо билась, как пульс, застрявшая фраза: «Lux perpetua, небо в клеточку».
Может, она не понимает, что её ждёт? Что она может увидеть-то сквозь мешок на голове?
Удар пришёлся туда, где голова смерти соединялась с шеей. Поскольку косу она держала в левой руке, то и Страшиле пришлось рубить не справа налево, как было бы привычнее, а слева направо. Но рука у него не дрогнула: я невольно подумала, что мой боец действовал так, словно перед ним был коленчатый стебель бамбука.
Всё вокруг завертелось: сквозь испачкавшую клинок кровь я увидела, как из непонятной сплошной маски-чулка, которую Страшила не до конца разрубил мной, показалось что-то вроде расколотого округлого деревянного шлема, похожего на половинку матрёшки. Он повис в тканевой «макушке» маски, как голова у Почти безголового Ника в первом фильме про Гарри Поттера. Из куска шлема на брусчатку выпало что-то вроде отдельного подшлемника… а ещё бритая мужская голова. Коса с безжизненным звоном упала на брусчатку, и почти сразу же с подозрительным сухим грохотом навзничь рухнуло тело ряженого.
Как можно танцевать дабстеп в доспехах, пусть даже они и деревянные?..
Страшила наклонился над человеком, которого мы убили.
— Посмотри, — сказал он мне, указав на косу. — Вот такое лезвие называется пламенеющим. Я никогда не видел подобного воочию. И кстати, если лезвие вот так не вытирать, оно испортится.
Меня поразил его спокойный голос, но, наверное, у него просто был шок.
Мне-то было не до лезвий; до меня только-только, по отрубленной голове, лежащей бритым затылком кверху, начало доходить, что именно мы совершили. Убили сотрудника местных спецслужб… Теперь монастырь будет носом землю рыть, чтобы найти виновника.
А на кого ещё мог работать этот ряженый, в таком-то костюме, с дорогим оружием и с такой отработанностью движений? Да он ещё и был при исполнении… Я нервно глянула на труп незнакомого воина-монаха с перерезанным горлом и сломанный меч рядом с ним: явно не просто так произошла их встреча на улице именно в этот час и именно здесь.
А неплохо у них тут поставлена система ликвидации диссидентов. Костры, ряженые… Цифра… Цифру-то за что?
И как только я вспомнила Цифру, у меня как-то разом исчезли все угрызения совести. Мысли стали такими ясными, что почти захрустели. Я даже смогла как следует рассмотреть косу и заметила, что каждый изгиб на одной стороне лезвия был как бы продолжением предыдущего на другой, так что клинок представлял собой словно бы жирную затухающую синусоиду. Он сужался к острию, и волны пропорционально становились мельче; длина каждой волны была где-то раза в четыре больше ширины клинка на этом отрезке, и выглядело это весьма гармонично.
С одной стороны кромка волнистого лезвия была гладкой, а с другой — как бы рваной, зазубренной, с мелкими, едва заметными зубчиками. Прямо фигурный нож для масла.
— У Ремарка в книге «На Западном фронте без перемен» есть момент, когда солдаты на фронтах Первой мировой специально смотрят, чтобы на штыках на их ружьях не оказалось таких вот зубчиков, как у пилы, — сообщила я Страшиле. — Потому что если солдата с подобным штыком брали в плен, то его очень нехорошо убивали: они этот штык считали очень жестоким и нечестным оружием. Причиняющим излишние страдания.
Как-то раз я пролезала в дыру в заборе одной воинской части, в которой мы с батей остановились, как в гостинице (кажется, это было немного незаконно). Батя куда-то ушёл, а я проголодалась. Самостоятельно искать в части столовую и объяснять, что я здесь делаю и почему мне должны дать поесть, я постеснялась и решила пойти в булочную, которую видела накануне. Но идти туда через КПП — значило сделать огромный крюк, поэтому я, недолго думая, спросила у первого попавшегося солдатика, нет ли более короткого пути. По-моему, я ему понравилась, потому что он не пожалел времени и провёл меня до самой дыры в заборе, чтобы я не заблудилась. Это было намного быстрее, чем идти через КПП, вот только я, пролезая через дыру, зацепилась кожаным сапогом за колючую проволоку (позднее батя сказал, что она называется «Егоза»). Солдатик, увидев это, расстроенно сказал: «Я ведь предупреждал»; а я откуда должна была знать, что он не перестраховывается из вежливости? Я никогда раньше не думала, что можно порвать обувную кожу о жалкую колючую проволоку! И я сильно опасалась, что фигурная кромка косы смерти походила на те коварные заострённые прямоугольнички на проволоке…