— Руками не трогай! — быстро предупредила я. — Ещё порежешься, чего доброго, а вдруг там яд!
— Возможно… — Страшила опустился на одно колено, рассматривая шлем. — Зачем вообще носить деревянный доспех? Ведь он же совершенно точно не обеспечивает достаточную защиту. Как, интересно, его сделали? Вырезали из цельного куска дерева? Странно — я не вижу стыков…
Он разорвал серо-розовый рукав и попытался стащить лакированный деревянный наруч, явно желая посмотреть номер на предплечье; но наруч как-то хитро крепился в области локтя и сидел намертво.
— Не трогай руками! — взвыла я. — Вдруг вы уже умеете снимать отпечатки пальцев с предметов? Сличат следы капиллярных узоров — и привет, не отмажешься! Протри тряпкой, живо!
Страшила послушно стёр отпечатки платком, а потом, прежде чем я успела его остановить, стал вытирать моё лезвие прямо о роскошную юбку смерти.
— Да ты что творишь, мать твою природу?! — завыла я в панике. — Вдруг по этим полосам можно будет определить ширину клинка или ещё какие-то мои параметры! Зачем плодить улики? Ты ещё по снежку нетронутому пройдись, чтоб местные шерлоки определили по следам твою конституцию до грамма и сантиметра! И в кровь вляпайся сапогом, чтобы красную дорожку за нами оставить! Хватай ножны и валим отсюда в монастырь кратчайшим путём!
Даже удивительно, что мой боец до сих пор не изгваздался: он как будто задался целью оставить побольше улик. Хорошо, что кровь из горла убитого воина-монаха текла не на брусчатку, а на клумбу; ещё горячая, она растапливала и окрашивала снег, и это было страшно и красиво. «Говорят, на крови хороший урожай бывает, — подумала я мрачно. — Помнится, в четырнадцатом году в соцсетях рекламировали сирийские мандарины: мол, их уродилось невиданное количество».
— Если сразу не протереть, ты заржавеешь, — упрямо возразил Страшила. — И подбой у ножен испортится.
Немного поколебавшись, он как следует вытер кромку ранее оторванным куском рукава смерти, а потом сунул его в карман. Немного крови всё равно осталось, но я не стала акцентировать на этом внимание.
— Подкладку кармана замоешь тогда, — велела я. — А если тебя будут обыскивать и найдут этот лоскут характерного цвета?
— Сожгу, как придём, — пообещал мой боец.
Он отошёл прочь, осмотрительно ставя ступни, подобрал ножны и вложил меня внутрь, мигом урезав обзор. Затем натянул на голову капюшон и ринулся к центру поселения, причём не напрямик, а петляя по улицам.
Через некоторое время Страшила пошёл медленнее, размеренно дыша. Он положил меня на наплечник, прижав висок к рикассо, но я молчала. Что я могла сказать? Мы только что убили человека. Причём я сама подбила на это своего бойца. Правда, до этого наша жертва сама перерезала горло какому-то ни в чём не повинному воину-монаху, и было похоже, что она это проделывает далеко не в первый раз…
— Ты чего молчишь? — спросил Страшила тихо, и по его упавшему голосу я поняла, что у меня просто нет права разыгрывать Сонечку Мармеладову и просить его целовать землю и каяться.
— Влипли мы с тобой, товарищ вигилант, — отозвалась я бодро, — но знаешь: dum spiro, spero — пока живу, надеюсь. Наследили мы там, конечно, знатно… и однако сомневаюсь, что ваши сыскари такие уж большие профессионалы. Отпечатки мы стёрли, потожировые следы вы ещё точно не умеете изучать. Сапоги у всех вас казённые, однотипные; размерчик тоже стандартный. Надо побыстрее отметиться в монастыре, что мы пришли. Не думаю, что нас найдут. А если и будут опрашивать, просто всё отрицай.