Неприятнее всего было сознавать, что эти гурии в апостольниках наверняка обладают ещё и широким кругозором: уж конечно, работая в библиотеке, они не упускали случая приобщиться к вековой мудрости. Возможно, они видели и книги с летоисчислением — если такая литература тут вообще имелась.
— Затребуй-ка у них книгу-фугу для двух клинков, двух миров и одного магистра, — пробурчала я Страшиле в висок.
Я не успела сказать, что пошутила, потому что мой боец тут же сдёрнул меня с наплечника, перехватив рукой за верхнюю часть ножен. Ясно, зачем он это сделал: чтобы я своим зудением старого напильника не мешала ему говорить с живыми обаятельными девушками. «Ну ладно, это вполне объяснимо, — ворчливо подумала я. — Всё-таки они реально красивые. Надеюсь только, он не ляпнет всерьёз то, что я сказала».
— 60412.
Одна из девушек тут же подошла к громадному стеллажу, вся видимая внешняя поверхность которого представляла собой мозаику из небольших ящичков, пронумерованных пятизначными числами с шагом в сотню. «Удобно», — одобрила я такую сортировку. Девушка вытащила тоненький формуляр из ящичка с номером 60400 и грациозно повернулась, словно на пуантах: она ступала, как будто солируя в «Изумрудах» Джорджа Баланчина, и фасон юбки фталоцианинового платья усиливал ассоциацию. Глядя на это, я вспомнила увещевания бабушки насчёт моей походки: она любила вспоминать, как шла вместе с подругой по ноябрьской грязи, и какой-то глазастый молодой человек восхитился плавной поступью бабушки и тем, что её чулки оставались чистыми сзади, несмотря на слякоть. Чуть не умершая от зависти подруга после этого случая поработала над походкой, так что вскоре и по её чулкам нельзя было понять, что она только что совершала прогулку по грязи; и бабушка, рассказывая свою историю, подразумевала, что я должна бы последовать примеру этой самой завистливой подруги. Я знала, что моя стремительная прыгающая походка — кара божья для эстета, и в сырую осеннюю погоду голенища моих сапог всегда оказывались забрызганы грязью чуть ли не до колен, но я предпочитала каждый вечер драить сапоги щёткой, чем учиться ходить, как бабушка. Ей такая походка шла, а я вот, когда пробовала сдерживать шаг и делать его более плавным и мелким, почти физически ощущала какую-то фальшивую манерность и с ужасом чувствовала, как, пока я стараюсь красиво идти, утекают в никуда драгоценные секунды. Больше всего я любила ходить под руку с батей: у него тоже был размашистый скорый шаг, и если мы шли вместе, то все наши спутники неминуемо отставали и злобно орали откуда-то издалека, чтобы мы подождали.
— Не знаю, что конкретно мне нужно, но — какая-нибудь литература по системе датирования событий или по летоисчислению в нашей республике, — обратился к девушкам Страшила.
Те переглянулись и отрицательно качнули головами.
— Вообще нет ничего по этой теме?
Синхронное качание головами. Я заметила, что бритоголовые слегка насторожились, но мы ведь в любом случае не могли сделать ничего крамольного, раз в этой чудо-библиотеке не имелось соответствующих книг.
«А может, это вовсе не библиотека, а замаскированный бордель? — мрачно подумала я. — Ведь отчего-то сюда посадили именно этих Окини-сан, а не суровых бритоголовых мужиков. Вот эти секьюрити у входа: лучше бы занялись делом и сами раздавали книжечки, вместо того чтобы охранять девиц! — Я нисколько не сомневалась, что они сторожат не столько сокровища здешней либереи, сколько прекрасных библиотекарш от посягательств воинов-монахов. — Так нет же, приволокли этих феечек, причём явно выбирали отменных красоток. И для этого даже формально, судя по всему, отделили библиотеку от здания монастыря. Может, это вообще личный гарем Катаракты?»
Но мне тут же стало совестно: разве девушки виноваты, что судьба сотворила их такими красавицами? Так какого ж чёрта я позволяю себе оскорблять их, пусть и в мыслях? Милые скромные девушки, с романтической печалью в глазах, чем-то неуловимо напоминающие женских персонажей на картинах Перуджино. Да ещё и умеющие молчать. Молчание, как говорится, лучшее украшение женщины: Лада бы одобрила.