Может, их сюда посадили, чтобы они своим ангельским видом мотивировали воинов-монахов больше читать.
— А по истории возникновения системы измерения времени? Вот сейчас, например, примерно четыре утра, — Страшила махнул рукой в сторону часов, — откуда мы это знаем? Когда сутки начали измерять именно так?
После некоторой заминки — снова отрицательное качание головами. Фараончики у выхода смотрели на нас уже с нескрываемым подозрением.
— Ну хорошо. А есть у вас эти… — Страшила замялся, вспоминая слово. — Которые у Дюрера…
Он не мог произнести слово «картинки».
— Гравюры, — вспомнил наконец мой боец.
Девушки молча смотрели на него. Слово, похоже, не было им знакомо.
— Ну, изображения какие-нибудь, — болезненно сморщившись, пояснил Страшила.
— Так бы сразу и сказал, что изображения! — хмыкнул один из фараончиков. — Чего девчат путаешь?
Бритоголовые засмеялись, девушки смущённо заулыбались — и причина их веселья стала понятна, когда они положили на стол пачку «изображений». Их вид заставил меня задуматься, в каком веке человек изобрёл первый аналог «Плейбоя». Что примечательно, за этой порнографией гуриям-библиотекаршам даже не пришлось никуда ходить: «изображения» лежали прямо в ящиках стола, чтобы, как недавно вышедший бестселлер, быть всегда под руками.
Страшила, в отличие от девушек, не покраснел, но зато взялся за голову и тихо застонал. Он явно проклинал меня и то, что поддался-таки на мои вечные призывы пойти в это ужасное место.
— Да не такое, — сказал он с удивительной кротостью. — Дайте мне что-то, чем можно было бы занять ребёнка. Или девушку.
«Ну, девушки разные бывают, — заметила я про себя. — Впрочем, я не против считать себя ребёнком. Хорошо бы ещё кондукторы в транспорте считали так же!»
Гурии посмотрели на Страшилу с уважением, и одна из них отправилась куда-то в недра либереи, откуда принесла прекрасные пейзажные зарисовки. Автору, видимо, был доступен всего один цвет воскового мелка, а в самой манере изображения было что-то от китайской живописи.
Я отметила, что на идиотскую заповедь, запрещающую делать изображения «того, что на небе вверху, что на земле внизу и что в воде ниже земли» тут тоже плюнули. Ну и слава богу.
— Подойдёт? — нахально уточнил у меня Страшила, считая, видимо, что лучший способ спрятать что-либо — это положить на видное место.
Я еле поборола искушение ответить ему: «Подойдёт, дорогой» — и посмотреть, что будет дальше.
Страшила вымыл руки в вычурной раковине у конторок бритоголовых и, не глядя, отсчитал три штуки пейзажей. Я-то предпочла бы целый альбом с зарисовками, но известить мир о своём желании было нельзя, да и к тому же листать его ночью, даже если здесь и имелись такие альбомчики, всё равно было некому.
На каждом пейзаже с обратной стороны прямо по центру стоял неразборчивый номер, и одна из девушек скрупулёзно записала все три в тощую книжечку Страшилы; формуляров-вкладышей на выдаваемом материале здесь, видимо, не полагалось. Другая девушка в это время раскатывала краску на листе стекла. Я посмотрела на неё и, как Коломейцев в «Ягодных местах» Евтушенко, мстительно отметила про себя, что она напрасно подсинивает глаза: ей это не шло. Я, кстати, в своё время тоже совершала такую ошибку, красилась голубыми тенями — пока однажды не поэкспериментировала с зелёными.
А потом эта девушка, которую, в общем-то, не так уж сильно портили эти тени, взяла указательный палец Страшилы обеими руками и мягко прижала подушечку к формуляру. И ещё и улыбнулась ему. А он дружелюбно улыбнулся всем трём. И они тоже улыбнулись ему в ответ.
Я мысленно закатила глаза. Бритоголовые у двери сдержанно хохотнули.
— Спасибо, — по-джентльменски поблагодарил Страшила, — и да осенит вас своим покровом Первая непорочная мать.
Он снова вымыл руки, положил меня на надплечье, сгрёб пейзажи и ушёл.
Из-за этих библиотечных фей я даже забыла, что мы вообще-то убили человека — между прочим, вероятного коллегу бритоголовых, которые сидели на входе и в библиотеке. Знали бы они… но пусть уж лучше не знают.