— Так их за дело сожгли, — хмуро ответил Страшила. — Если трибунал выписывает огненную карту за какое-то преступление, то осуждённого обычно ведут на костёр в тот же день. И одного не оставляют — как раз чтобы не дать возможности избежать правосудия, а попутно и погубить свою душу. Самоубийство — это самый страшный грех, особенно для воина.
— Это я и без тебя знаю. Хотя мусульмане-шахиды с тобой не согласились бы. Но сам по себе трибунал же не обязательно означает костёр?
— Нет, конечно, нет, — поспешно заверил меня Страшила. — Вполне можешь оправдаться. Цифру вот несколько раз вызывали. На него часто доносы писали… просто из-за того, что он отличался.
Вызывали, стало быть… А потом, видать, пришили за излишнюю активность. Однако решили не сжечь, а воспользоваться ряженым с косой.
Я понадеялась, что если уж монастырю вдруг вздумается казнить за что-то нас со Страшилой, они тоже выберут ряженого: во второй-то раз мы с ним точно не растеряемся. Хорошо, что здесь нестандартный облегчённый вариант: платьишко и деревянные доспехи куда веселее савана или чёрного плаща и лошади цвета блёд… а с всадником-то, к слову, мы бы, скорее всего, и не справились. Особенно если учесть, что здесь вообще не готовят сражаться с конными воинами по причине отсутствия лошадей.
Я хотела спросить, умеет ли Страшила вести бой с человеком, сидящим на осле, но не успела: он открыл глаза и пронзительно глянул на меня.
— Я хотел перед тобой извиниться, — произнёс он и сжал челюсти.
— Извиняю, только скажи, за что.
— А сама ты не понимаешь?
«Не понимаю…» — подумала я растерянно и вдруг догадалась.
— Боец, да ты чего? Ты же взял себя в итоге в руки! Ну, задумался о высоком, дальше что? Если бы мне в голову с детства вбивали, что это чудище — настоящая смерть, я бы поступила точно так же.
— Да это и была настоящая смерть, — проворчал Страшила. — Но ты так не поступила.
Он запрокинул голову, с лютой ненавистью уставившись в потолок. Я поняла, что бойца надо срочно спасать.
— Ты бы знал, что я почувствовала, когда услышала смех этого урода! Если бы могла двигаться, сбежала бы куда подальше. А вот ты справился. Рассматривай отношение к ситуации в динамике: моя неутешительна. А ты пусть сначала и растерялся…
— Это страхом называется, — жёстко произнёс Страшила.
— Да ты просто, видимо, никогда не испытывал настоящего страха, — мрачно отозвалась я. — Хотела бы я вот так же бояться! И даже если допустить, что страх… ты ведь его преодолел. И в следующий раз сразу поступишь, как надо.
«Как надо» — это, видимо, немедленно убить. Советы от гуманистки. Ну а куда деваться…
— В страхе как таковом, — соловьём разливалась я, — нет ничего постыдного: все ведь чего-то боятся. Я вот шершней и холодного оружия… боялась и, между прочим, вылечилась от фобии благодаря тебе и Цифре! А тут, блин, смерть! Страх перед ней и так имеет очень глубокие корни, а вы к тому же его умело эксплуатируете. У вас смерть, видишь, и персонифицируют, и отождествляют с абстрактным Озером, в котором плавает ваш Покров.
А Каддафи-то ошибался: смерть только маскируется под женщину. Я помнила, как в одной из своих книг он в том числе упоминал, как его отец сражался со смертью всю жизнь, но в итоге всё-таки сдался ей, когда заболел. И Каддафи сделал романтический вывод, что смерть — женщина, потому что его отец в последний момент ей уступил. А если бы это был мужчина, то следовало бы сопротивляться смерти до конца. Может, и здешние ряженые руководствуются похожими соображениями, потому и одеваются в эти странные тряпки: типа женщину стыдно ударить.
Тут мне пришло на ум, что вообще-то бить женщин на Покрове зазорным не считается, поэтому моя логика хромает. Это вот Страшила по какой-то причине имеет другие взгляды, возможно, перенятые от Цифры… Но эффект-то от облика должен быть рассчитан на всю целевую аудиторию, а не только на таких вот рыцарствующих.
— Моль небесная, — с досадой сказал Страшила, прервав мои мудрствования, — я ведь тебя до сих пор не протёр как следует. Виноват.
— И что? — залихватски хмыкнула я. — Большую часть крови ты уже стёр. Не думаешь же ты, что я заржавею от такой мелочи?
— А как же, — уверил меня Страшила и полез в тумбочку за чистой тканью. — Мечи от крови ржавеют. Даже такие, как ты.