Мне не хотелось покрыться ржавчиной, так что я не стала спорить.
— Я вот не понимаю одного: почему этот товарищ не сопротивлялся, не попытался прикончить нас сам? — задумчиво сказала я; мой боец, занятый чисткой клинка, молча пожал надплечьями. — Меня ведь заморозило всего лишь от того, что он просто поднял косу. А если бы он ею взмахнул, я бы, наверное, упала в обморок. А смех… бр-р-р! Знаешь, у него шлем спереди напоминал венецианскую маску баута. Она в числе прочего меняет голос. Наверное, смех был такой жуткий именно из-за этого.
На самом деле я вспомнила и осознала это только сейчас, когда пыталась понять, почему смех звучал так пугающе. Эх, я! Могла бы сразу догадаться. Как будто бауты никогда не видела!
— Думаю, ряженый понадеялся на ваш извечный страх перед его имиджем, — продолжала я. — И на вашу веру в существование именно такой смерти, которую ты, скажем, яро передо мной защищал. Нет, возможно, конечно, что мы действительно убили смерть — воплощённую смерть этого мира, ха-ха. Вот так прикольно она выглядит, ходит в деревянных доспехах и с пламенеющей косой.
Я вдруг заметила, что Страшила смотрит на меня с неподдельным удивлением.
— Дина, — произнёс он медленно, — ты что же, до сих пор считаешь, что то, что мы встретили, не было смертью?
Приехали.
— Эээ… — промычала я ошалело. — Ну конечно, нет, это был ряженый, актёр без Оскара! Боец, смерть — это концепция… явление, если хочешь! Человек её персонифицирует в уме по разным причинам, но она от этого не обретает плоть и не идёт гулять по улицам!
— А что же она делала, по-твоему? — спросил Страшила, глядя на меня, как на дуру.
— Сокол мой, ты что, больной? Это явно был работник спецслужб. Вероятно, из вашего же ордена. Находился на задании, ему заказали того бедолагу.
— Из нашего?! — ошалело переспросил Страшила. — Думаешь, наш орден нанял бы это чудовище, чтобы убивать своих же адептов?
— Да держу пари, что это чудовище вообще находилось у вас в штате! — я тоже ошалела от того, что мой боец способен не понимать таких элементарных вещей. — Ну приодели его, научили красиво двигаться — и что? Не исключаю, что мы этого парня и в коридорах встречали; я просто не видела его лица, а так бы, может, и припомнила.
Страшила внимательно разглядывал меня, склонив голову набок.
— Дина, — мягко сказал он мне, как слабоумной, — у смерти нет лица. Поэтому ты его и не видела.
На некоторое время я потеряла дар речи.
Может, это просто нехватка абстрактного мышления, вроде бы свойственная средневековым людям, неумение достроить в уме картинку? Если голова шмякнулась на брусчатку лицом и ты его не видел, значит, лица нет в принципе…
Воистину наблюдение как способ эмпирического познания не гарантирует корректность выводов.
— И тут же вечный спутник Человека, немая и таинственная Смерть, всегда готовая поцеловать его в пылающее жаждой жизни сердце. Боец, ты серьёзно полагаешь, что если б это была настоящая смерть, мы бы смогли её так просто укокошить?
— Как раз это-то меня и смущает, — признал Страшила. — Да только ведь и ты — не обычный меч.
— Это, конечно, так, но… Ох, ладно. Сознание определяет бытие. В одно окно смотрели двое. Как говорил Нильс Бор, средства наблюдения влияют на результаты эксперимента.
Я подозревала, что Страшила просто не способен принять то, что этот бритоголовый в деревянном доспехе мог работать на орден военного монашества. Человеку некомфортно жить в мире, который хаотичен и необъясним: все мы стремимся его объяснить, свести в какие-то рамки — в том числе относя всё, что кажется необычным, к непознаваемому по умолчанию.
— Ты только не говори никому, что это мы его пришили, — сказала я. — Ибо я, боец, на девяносто процентов уверена, что этот весёлый парень работал в одном из ваших департаментов. Сам понимаешь, нас по голове не погладят, если узнают.
Страшила тяжело вздохнул, но не стал спорить.
«Если разобраться, мой боец как раз прав, — мрачно подумала я. — Он, считай, по умолчанию дегуманизировал нашу жертву, поэтому может не испытывать по поводу её гибели никаких моральных терзаний. А мне что делать, как я перед собой оправдаюсь? Ведь я всё равно вернусь мыслями к этому, когда Страшила будет спать…»
Меня уже тревожил один вопрос морально-этического толка. Косу-то ряженый с надплечья снял, но даже не пытался применить её против нас со Страшилой. Так что нельзя было сказать, что мы совершили убийство из самозащиты. Честно ли вообще было нападать на ряженого, он же не проявлял прямой агрессии по отношению к нам? Вот если б он хоть попытался защититься… Впрочем, что-то мне подсказывало, что в таком случае нам пришлось бы несладко.