«Выстраиваем логическую цепочку, — скомандовала я себе. — Оружие было у него в руке: значит, это не нападение на безоружного. Страшила находился перед ним: значит, это не вероломное нападение со спины. Даже стойку свою принял перед ударом. Что не так?»
Кое-что, понятно, было не так. Потому что я-то точно знала, что ряженый был человеком, и стало быть, мы со Страшилой нарушили его основополагающее право на жизнь. И этого никак не смягчал тот факт, что ряженый сам был убийцей и зарезал при нас человека.
По нормам Покрова-то, наверное, ничего сверхужасного мы не совершили. Но по ним и сжигать людей приемлемо — и даже высокоморально, ибо тем самым якобы спасается душа грешника. Так что здешние трактовки норм морали и нравственности мне точно не подходили. А если опираться на наши земные общечеловеческие ценности, то по ним мы со Страшилой получались просто два головореза.
Но что нам оставалось делать-то? Тащить этого мужика в условную ментовку и на суд? Так бы он с нами и пошёл, держи карман шире… А если б и пошёл: я-то хорошо знала, что на свете есть воистину неподсудные ведомства, которые не выдают своих…
И что теперь, если они творят беспредел, то и всем остальным тоже надо?!
Я искала какую-нибудь зацепку, чтобы дать однозначное моральное оправдание нашим действиям, и мне пришло на ум, что тут может быть вообще неуместно говорить о нормах защиты прав человека. Ведь даже у нас они прекращают действовать во время вооружённого конфликта, уступая место нормам международного гуманитарного права. И касается это как интернациональных, так и внутренних конфликтов. По нормам международного гуманитарного права убийство комбатантом одной стороны комбатанта другой преступлением не считается; стало быть, достаточно доказать, что в покровской республике налицо внутренний конфликт, позволяющий применять эту парадигму. Признаки комбатантов есть: открытое ношение оружия, Страшила в куртке местных ВС, да и розовое платьюшко ряженого вполне можно рассматривать как форму. И даже то, что он рядился в женщину, не страшно: человек, берущий в руки оружие и убивающий по приказу ответственного командования, вне зависимости от гендерной принадлежности становится комбатантом, к которому по закону военного времени может быть применена высшая мера насилия.
Видела бы наша преподавательница по праву, как я выворачиваю всё наизнанку. Но её здесь не было, а мне требовалось доказать себе, что ничего особенного мы не совершили. И я принялась припоминать определение вооружённого конфликта немеждународного характера. Оно появилось только во Втором Дополнительном протоколе к Женевским конвенциям в семьдесят седьмом году и было не самым прозрачным и ясным. Я говорила об этом ещё на семинаре, и именно из-за его расплывчатости у меня сейчас могли возникнуть проблемы.
— Боец, отвечай честно и прямо. Ваши столкновения с антитеистами и еретиками — это отдельные случаи нарушения внутреннего порядка и возникновения обстановки внутренней напряжённости? Это отдельные, спорадические акты насилия?
Вот такими глазами Иван-царевич, наверное, смотрел на волка, который возговорил человеческим голосом. Я и сама знала, что здоровые люди так не изъясняются, но сейчас была важна именно точность определений и понятий. Благо на правовые формулировки память у меня всегда была хорошая.
— А что? — осведомился наконец Страшила.
— Ты давай отвечай.
— Отдельные случаи, — ответил мой боец осторожно. — И не такие уж частые…
Это меня не смутило. Как раз из-за того, чем формулировка в Дополнительном протоколе мне не нравилась.
— Ладно. А есть ли у ваших антиправительственных вооружённых сил или других организованных вооружённых групп вроде антитеистов и еретиков ответственное командование?
Страшила подумал.
— Не могу сказать точно.
Скверно, но я не отчаивалась.
— А осуществляют ли они контроль над частью вашей территории? Деревень безбожников у вас в республике много?