Вообще, может быть, каждый начинает нести вот такую лихорадочную дичь после первого убитого им человека. Надо же было додуматься трактовать это всё по международному гуманитарному праву!
Страшила вернулся из душа, стянул сапоги и улёгся. Добытые пейзажи он разместил так, чтобы мне их было видно, хотя я сомневалась, что этой ночью они привлекут моё внимание.
— Всё нормально, Дина?
— Ага, — мрачно ответила я. — Всё в полном порядке.
— Тогда разбуди в час.
— А не поздно? — засомневалась я. — Чупакабра не удивится, что мы не пришли его звать на тренировку?
— Чупакабра-то? — фыркнул Страшила. — Он до того рассеянный, тут даже на спор можно: вот давай пропустим день, не предупредив, а он и не заметит ничего.
— Ну раз так, то хорошо.
Я сфокусировала взгляд на Страшиле. Он снова уставился в потолок широко открытыми глазами.
— А можно, я у тебя кое-что спрошу?
— Можно, Дина.
От его манеры произносить эту фразу серьёзным ласковым голосом душа у меня всегда начинала трепетать от нежности. «Милота, — подумала я с сарказмом. — Прямо как в какой-то книге Юлиана Семёнова, там, где небезызвестный Рейнхард Гейдрих едет по лесу, нечаянно сбивает оленёнка и, в сентиментальном ужасе от того, что натворил, везёт этого оленёнка в ветеринарную лечебницу лечить ему перебитую ногу. А страниц за десять до этого он сидит в кресле в гестаповском подвале и смотрит, как выбивают информацию из какого-то бедняги, а потом распоряжается замаскировать его смерть под автокатастрофу. Вот так и я. Где-то на улице в снегу лежит обезглавленный нами человек, а я умиляюсь тону Страшилы».
— О чём ты сейчас думаешь?
— Тебе честно? — спросил мой боец после паузы.
— Ну разумеется.
Страшила помолчал.
— По ощущениям это было, будто рубишь бамбук, — ответил он наконец. — Мы, естественно, тренировались на тушах животных… но даже их рубить было сложнее. Может, мне так показалось из-за деревянного доспеха.
— Ясно. А зачем ты меня носил в библиотеку?
— Не знаю, — признался Страшила. — Честное воинское. Просто вдруг почему-то решил пойти именно туда. Ну вот картинки эти твои добыли, радуйся.
— Я радуюсь, — заверила я. — Переход у вас к ней очень красивый. Добрых тебе снов.
Страшила улыбнулся одними уголками губ и закрыл глаза. Заснул он не сразу — но всё-таки заснул. Для меня же режима сна, к сожалению, не существовало.
«Вот если бы я верила в бога, — подумала я с завистью, — то проблем бы сейчас вообще не было. Помолилась бы три ночи подряд, поколотила бы себя мысленно кулаками в грудь и заключила бы, что всё окей… Ещё и исповедаться для верности — и можно убивать нового ряженого. И не надо мне говорить, что я передёргиваю! Иван Грозный, по крайней мере, в литературе, именно так и поступал. Конечно, если сравнивать с его западными современниками, он, может, и не особо зверствовал… Но жён у него семь было? Семь. Филиппа Колычёва задушили? Задушили. А верующий был? Да. Или вон Степан Иваныч Шешковский; он вообще читал акафисты во время допросов с пристрастием. И масса других верующих людей, причём они необязательно верили именно в бога. У того же Гейдриха была вера в великую Германию и собственную правоту. А мне чем обосновать убийство человека? Живого человека, со стремлениями, желаниями, надеждами?»
Мне только и остаётся крючкотворство по международному гуманитарному праву…
И тут моё сознание осветилось жуткой вспышкой понимания своего идиотизма. Минутку! Какой, к чёрту, комбатант, который убил другого?.. По моей теории, Страшила — комбатант одной стороны, а ряженый — другой? И кто же из них выступает за антиправительственную, простите за выражение, вооружённую группировку?
Если этот ряженый с косой был из департамента, значит, по моей логике выходит, что Страшила сейчас выступил в роли участника антиправительственных вооружённых формирований. Да так будет и по логике ордена, если о случившемся станет известно.